Нервно мечусь по небольшой площадке перед пещерой. Ровно пять широких шагов с севера на юг и четыре с запада на восток. Воздух свеж, и я то и дело потираю успевшие заледенеть кончики пальцев. Туман, подкрашенный начавшейся зарей, клубится по склонам гор. Всевозможные оттенки розового и фиолетового расцветают на небе прямо перед моими глазами. Молю ор, каждое утро запрягающих коней Гелиоса, сегодня припоздниться и почти каждую секунду проверяю мобильник.

Ну где же они? Вчера я позвонила сестрам, позвала к себе домой и в подробностях рассказала о том, чтó предстоит сделать. Талия решилась рассказать Терпсихоре о том, что с ней сделал Зевс, и сестра так разозлилась, что я побоялась, как бы она прямо у меня на кровати не превратилась в Халка.

Глаза болят от того, как сильно я их напрягаю, вглядываясь в бесконечное – и ужасающе пустое – небо. Меня охватывает тревога. Палитру начинают разбавлять оранжевые и золотистые оттенки, с каждой секундой становящиеся все ярче. Скоро появится солнце. Если сестры не придут, придется идти к мойрам в одиночку. Теперь, после того как я уже у них побывала, это не кажется невыполнимым заданием, но перспектива самой и прясть человеческие нити, и писать судьбы смертных, и забирать их жизни вызывает желание спрятаться под одеялом и сделать вид, что меня не существует.

Невольно вскрикиваю от облегчения, когда вижу маленькую точку в небе. Она становится все больше и вот уже разделяется надвое. Слышу громкий визг и веселый хохот, но понять, кто до смерти напуган, а кто веселится, невозможно: пространство искажает голоса, делая их неузнаваемыми и посылая во все стороны гулкое эхо.

Через несколько минут сестры долетают до меня. Талия расслабленно скользит по потокам воздуха, словно для этого и была рождена, а обычно гибкая и грациозная Терпсихора похожа на восковую фигуру, настолько она напряглась, пытаясь не махать руками и ногами. Стоит ее ступням коснуться земли, она облегченно выдыхает, а Талия, наоборот, грустнеет.

– Курьер прибыл, мэм, – на самом краю площадки материализуется Зефир и сверкает белозубой улыбкой. – Распишитесь за ваш товар и получите его.

– Не стоял бы ты так близко к пропасти, получил бы за то, что назвал меня товаром, – бурчит Терпсихора и делает несколько боязливых шагов ко мне.

Талия же, напротив, заглядывает за край и восхищенно ахает, когда видит, как далеко земля. Должно быть, она уверена в том, что, если оступится, Зефир ее поймает. Знаю, что это так, и все же мне нестерпимо хочется оттащить сестру в центр площадки.

– Спасибо, Зефир, – улыбается Талия, и Терпсихора что‐то бурчит ей в унисон, но благодарной не выглядит.

– Как все прошло с Бореем? – интересуется у меня Зефир, подмигнув в ответ сестрам.

– Нормально, путешествовать на коне оказалось даже удобно. Спасибо, что попросил его отнести меня к горе.

Мне вспоминается, как Борей превратился в огромного угольно-черного жеребца, которому не нужны были крылья, чтобы летать. Зефир салютует мне и отклоняется назад, собираясь сорваться со скалы, но в последний миг возвращает равновесие. Его лицо становится серьезным, изменяясь так же быстро, как и ветер.

– Зачем вам к мойрам, Клио? Мерзкие это старухи, опасные. С ними лучше дел не иметь. Если тебе надо что‐то, так лучше у Гелиоса или у нас с братьями спроси, мы в каждый уголок и на Олимпе, и у смертных заглядываем.

– Я их не боюсь, Зефир, – качаю головой я.

– Будьте все‐таки аккуратны, – морщится бог. – Мойры совсем зазнались, относятся к нам так же, как к смертным. Видимо, за столько лет уединения совсем забыли об уважении.

– Уважение нужно заслужить, божок, – раздается каркающий голос из недр горы, и мы вчетвером отшатываемся от входа.

Зефир срывается вниз и, видимо, забыв о том, кто он такой, падает несколько метров, после чего наконец зависает в воздухе и поднимается обратно к нам. Терпсихора и Талия вцепляются в меня и таращатся на туннель, из которого выходят мойры.

У меня в горле застревает дыхание, когда я вижу, что глаза есть у всех троих. Но потом замечаю, что только Атропос идет уверенно: ступая твердо и гордо, она ведет за собой Клото и Лахесис. Они аккуратно ставят ноги и жмутся друг к дружке, соприкасаясь плечами и таким образом стараясь не потеряться в огромном мире, в который они вышли.

– Мойры, – склоняется в поклоне Зефир, и мы следуем его примеру. Может, богини и не пишут наши судьбы, но вполне способны перерезать нити жизней тех, кто их оскорбил.

– Значит, мы мерзкие и опасные, так? – вкрадчиво спрашивает Лахесис, вскидывая голову. – Если, конечно, мои старческие уши не подвели меня.

– Полагаю, из этой характеристики только один эпитет нам подходит, – скалясь, заявляет Клото. Вижу, как Зефир нервно сглатывает, а его огромные крылья делают пару лишних взмахов. Без сомнений, судя по ухмылке Атропос, от нее это тоже не укрывается. – Как думаешь, ветерок, какой?

– Прошу прощения, великие мойры, – Зефир пытается очаровательно улыбнуться, но улыбка выходит кривая, так и кричащая об испуге. – Не хотел вас оскорбить.

– Хотел-хотел, – настаивает Лахесис. – За это будешь прислуживать нам целый день, от рассвета и до заката, перенося куда пожелаем.

– Как прикажете, – Зефир стискивает челюсти, и на его скулах начинают играть желваки, но бог не спорит.

– Да уж конечно, – фыркает Клото и поворачивается в мою сторону. Не знаю, как она определила, где мы стоим, но пустой взгляд мойры устремляется прямо на меня. – Выполни работу, и мы дадим ответ на твой вопрос. Да поторопись: солнце вот-вот встанет.

С этими словами Атропос щелкает пальцами, и богини поднимаются в воздух. Зефир бросает на нас страдальческий взгляд и, растворившись в потоке налетевшего ветра, несет мойр прочь от горы. Мы же с сестрами, как только первые солнечные лучи озаряют мир, идем в пещеру.

Я еще раз напоминаю Талии и Терпсихоре о правилах, рассказанных мойрами, и они мелко кивают, словно боясь слишком энергичным движением сбросить маску спокойствия. Застываю перед креслом с высокой спинкой, в котором сидела Лахесис. На нем лежат несколько свитков и перо. Беру его в руки и кручу между пальцами. Это ощущение кажется знакомым и привычным, но меня бьет озноб. Каждый предмет в святилище мойр пропитан непреодолимой судьбой, которая наложила на все свой тяжелый отпечаток. Груз ответственности давит на плечи, и я тщетно пытаюсь сглотнуть вставший в горле ком.

– Давайте начнем, – подрагивающим голосом предлагает Талия.

Привычная жизнерадостность окончательно покидает сестру, и она с мрачным видом садится на кресло Клото. Мы следуем ее примеру и занимаем свои места. Талия с величайшей бережностью берет веретено и пряжу, которая мягко сверкает. Я ощущаю смутную, еще пока не оформившуюся силу и вижу, как глаза сестры на миг затуманиваются.

– Куда вы ходили в тот день, когда на нас напала химера? – пробую завести разговор я. – Адам сказал, что вы ушли, чтобы встретиться с какой‐то женщиной.

– Мы навестили Геру, – спустя, кажется, целую вечность наконец отвечает Талия. Пораженно вскидываю голову и смотрю на сестер.

– Сказали ей, что пусть разбирается со своим мужем, а не с той, кому он запудрил мозги, – хмуро продолжает Терпсихора, и мне хочется крепко обнять их.

Помню, Талия говорила о том, как боится Геры. Терпсихора тоже всегда робела перед ней. И все же они пошли к богине ради меня. Грудь наполняется теплом, и я широко улыбаюсь.

– Спасибо вам. Я вас так сильно люблю.

– И мы тебя, – с нежной улыбкой отвечает Талия, и Терпсихора согласно кивает.

Мы замолкаем и принимаемся за работу. Талия – единственная из нас, кто хороша в рукоделии. Она ловко прядет, и тихий шорох от соприкосновения нитей с деревянной поверхностью веретена переплетается с шелестом свитка, на котором я аккуратно вывожу судьбу, ждущую смертного. Эту странную мелодию изредка прерывают лязганье ножниц Терпсихоры и низкая вибрация, наполняющая пещеру каждый раз, стоит сестре приблизить их к побледневшей нити.

Я изредка поглядываю на шар, который стоит справа от кресла Лахесис. За то время, что я провела тут вчера, она ни разу к нему не прикоснулась и ничего по его поводу мне не сказала, поэтому я решаю использовать свиток. Не уверена, правильно ли делаю, но пытаюсь утешить себя мыслью, что все равно не знаю, как пользоваться шаром.

На тридцатом смертном мои руки начинают трястись, и буквы выходят неровными. Фантазия буксует, и я уже просто не знаю, какую историю кому придумать. Мальчик, в будущем известный музыкант, девочка, для которой я выбрала путь великолепной волейболистки, женщина-доктор и мужчина-пожарный – все они смешиваются у меня в голове вместе с множеством других людей. Кому‐то суждено стать великим и навечно остаться на страницах уже моего свитка, а кто‐то промелькнет короткой вспышкой и исчезнет. Но каждый из них заслуживает счастья, и я выписываю их судьбы с любовью.

– О нет, – со стоном выдыхает Терпсихора.

Вздрагиваю и перевожу на нее взгляд. Сестра плачет, да так сильно, что щеки блестят в зыбком свете. Я настолько увлеклась работой, что не заметила этого. Касаюсь плеча Терпсихоры и ободряюще пожимаю его.

– Что случилось?

– Я ее знаю, – пальцы, в которых Терпсихора держит тусклую нить, дрожат. – Это дочка танцовщицы, которой я помогла пробиться в балет пару лет назад. Мы с ней подружились. Она такая талантливая девушка… Ее ребенку же всего несколько месяцев. Это несправедливо…

Терпсихора беспрестанно качает головой, не отрывая взгляда от того места, где ножницы касаются нити жизни. Слезы капают ей на колени, пока сестра, рвано всхлипывая, пытается усмирить рыдания. Подобно нити, которую она все никак не может перерезать, сгорбившаяся Терпсихора блекнет. На миг мне кажется, что сейчас она, как и Атропос, превратится в старуху.

– Давай поменяемся, – быстро предлагаю я и уже подаюсь вперед, но Терпсихора трясет головой. Черные кудряшки взмывают вверх, на мгновение закрывая ее заплаканное лицо. Я безмолвно ахаю, замечая седую прядь.

– Нет. Нет, я должна сделать это, – она поднимает на нас красные глаза и плечом утирает подбородок. – Если ничего нельзя изменить… То пусть это лучше буду я, чем Атропос.

Взгляд Терпсихоры на секунду задерживается на Талии. Та отворачивается и сжимает зубы. Она снова начинает прясть на веретене, но ее движения чересчур торопливы и дерганы, отчего веретено качается и в любую секунду может упасть на пол.

– Прости меня, Мэри, – хрипло шепчет Терпсихора, склоняясь к нити и прижимая ее к губам.

Щелчок ножниц словно обрезает что‐то и во мне. В нас всех. Неожиданно мы понимаем, что все это не шутки. Все действительно опасно. И Смерть совсем рядом, дышит нам в затылок. Только оступись, и она подхватит. Волоски на руках поднимаются дыбом, и я снова сгибаюсь в три погибели над свитком.

Я теряю счет времени. Слово за словом я описываю судьбу смертных, пока мне не начинает казаться, что рука перестает подчиняться. Перо словно само тянет мою кисть за собой, заставляя выводить округлые буквы и делать резкие штрихи. Мышцы, которые свело несколько раз, ноют так сильно, что хочется выть, а перед глазами уже все расплывается. Сказываются недостаток света, усталость и невозможность сделать перерыв. Меня будто все дальше и дальше уносит в открытый океан, и, как я ни пытаюсь грести назад, течение не перебороть.

Только сейчас в моей голове начинают тесниться сомнения. Мойры могут уйти. У них нет передо мной никаких обязательств, кроме тех, что они произнесли вслух. Если за эти пару часов я чувствую себя так, словно протрудилась десять лет, то каково же им, запертым здесь много столетий подряд? Они могут воспользоваться подвернувшейся возможностью и навсегда покинуть свою пещеру. И я даже не вправе винить их за это.

Краем глаза замечаю, что Талия обмякает в кресле и ее голова безвольно падает на грудь. Но руки, словно у робота, продолжают прясть, создавая светящиеся нити. Пытаюсь окликнуть ее, но из моего рта не вырывается ни звука. Челюсти будто склеились, и у меня не получается их разжать. Мычу что‐то, но потом замолкаю.

Отчего я так волновалась? Не знаю. Какое‐то смутное беспокойство скребется под кожей, но я больше не обращаю на него внимания. Остаются только буквы и судьбы людей, скрывающиеся за ними…

Кто‐то касается моего плеча, но я отмахиваюсь. Не хочу отвлекаться от работы. Я описываю жизнь парня из бедной семьи, которому предстоит стать президентом страны, пока еще не существующей на карте. На миг моя рука зависает в сомнении. Откуда я знаю, что эта страна появится? И почему так уверена, что у нее будет именно президент, а не, скажем, король? Качнув головой, снова сосредотачиваюсь на свитке. Знаю, и все.

– Смотри-ка, вон как ее захватило, – шипящий звук лишь отдаленно похож на смех.

Не реагирую, но мои движения начинают замедляться, тогда как напряжение внутри усиливается. Тревога поднимается и подкатывает к горлу, туго сжимая его. Я пытаюсь поднять голову, но не могу. Взгляд будто привязан к свитку, на котором мои непослушные пальцы, словно сросшиеся с пером, выводят буквы. Что происходит? Паника погребает меня под собой, закоченевшее тело отказывается двигаться. Слова прыгают вокруг меня, мельтешат перед глазами. Я теряюсь среди них, падаю, а они врезаются в мою душу, оставляя зарубки.

Наваждение пропадает, стоит чьей‐то ладони коснуться моего лба. Меня откидывает на спинку кресла, будто после удара машиной, и затылок с глухим стуком врезается в мягкую обивку. Усиленно моргаю, стараясь привести зрение в норму, и трясу головой. Как только с глаз спадает пелена, я вскидываю их на трех женщин разного возраста, которые стоят надо мной.

Кто это?

– Да ты глянь, совсем потеряла себя, – хохочет самая старая. Молоденькая слегка толкает ее в плечо, и та вынимает глаз и, скалясь, отдает его.

В мозгу словно что‐то щелкает.

Мойры. Их желание. Сестры.

Я вскакиваю, но тут же снова падаю в кресло. Ноги совсем не держат. Меня будто поезд переехал: все тело ломит, желудок отчаянно сжимает, и, кажется, с минуты на минуту он начнет пожирать сам себя.

– Вы вернулись, – мне удается заговорить не с первой попытки, но, когда мой голос все‐таки разносится по пещере, я отчасти жалею, что это произошло. Сиплый, надсадный, он походит на хрипы умирающего.

– А то как же, – Клото касается моих сестер, и те вздрагивают, тоже вырываясь из цепких лап той силы, что заключена в пещере и в нитях мойр. – Неужели думала, что не выполним своего обещания?

– Многие на вашем месте не выполнили бы.

– Что верно, то верно, – тяжело вздыхает Лахесис, и я вдруг понимаю, что эта мысль приходила в головы мойрам. Тру замерзшие плечи, радуясь, что они все же решили вернуться.

– К-как вы не теряете себя? – голос Талии дрожит.

Ее глаза прикованы к кончикам пальцев, с которых капает ихор. Сестра так усердно пряла, что стерла кожу до мяса. Но, что удивительно, ни нити, ни веретено не испачканы.

– Поем. Пение – оно как этот глаз, – Клото стучит себя по левой щеке, прямо под нижним веком. – Без него очень просто затеряться во тьме, и неважно, какого рода: в той, которая ослепляет, или в той, которая творит жизни. Сила, к которой вы прикоснулись, – первозданна. Если ты не готов, она поглотит тебя, высосет до дна и выплюнет.

– Вы двое были не готовы, – Лахесис кривит губы, глядя на меня и Талию. – Не приди мы вовремя, умерли бы, истлели, не выдержав мощи. Не так это просто – писать судьбы, а? Гораздо труднее, чем просто описывать человеческие жизни.

Шпилька явно адресована мне, но я ничем не показываю, что поняла это. Атропос с интересом приподнимает голову, становясь похожей на волка, учуявшего запах дичи.

– Но ты, – тычет она скрюченным пальцем в бледную Терпсихору, – ты – другое дело. Ты не дала силе поглотить себя, сумела разделить свою сущность и бесконечность мироздания. Похвально.

Терпсихора кивает и, шатаясь, поднимается из кресла. Ее взгляд пуст, а пальцы все еще продолжают сжимать ножницы.

– Я видела их жизни, – неожиданно выпаливает она и рывком подходит к Атропос, протягивая к ней руки. – Видела каждого, кого убивала. Чувствовала, как он умирает. Как вы это выдерживаете?

Мойра несколько секунд молчит, устремив невидящий взгляд вдаль.

– Прошло больше нескольких тысячелетий с тех пор, как я плакала. Но когда я еще была молода, как ты, то делала это каждую секунду. Со временем страдания и боль утихли. Я научилась с ними мириться. И мы не убиваем, деточка, – в другое время я бы удивилась смягчившемуся тону Атропос, но теперь я просто принимаю его как данность. – Мы поддерживаем баланс в мире, даем возможность новым душам появиться на свет и одариваем тех, кто уже вкусил жизнь, покоем. Мы не палачи, муза. Не убийцы. Просто мы достаточно сильны, чтобы выполнить эту работу.

Не сговариваясь, мы с сестрами низко кланяемся. Пусть видеть может только Клото, уверена, чувствуют это все мойры. Мои колени трясутся, и, хотя все мышцы болят и я знаю, что их надо размять, мне хочется лечь на кровать и поспать. Не ожидала, что работа, похожая на ту, которую я выполняю ежедневно, так меня утомит. Мойры правы: не приди они вовремя, я бы затерялась среди человеческих судеб и погибла. При этом я допускаю вероятность, что даже мой скелет продолжил бы остервенело строчить что‐то на свитках.

– Идите, – непререкаемым тоном велит Лахесис моим сестрам.

Талия кивает мне, сжимая будто позолоченные пальцы в кулаки, и первой направляется к выходу. Ее спина прямая и ровная, словно сестра палку проглотила, а серьезное выражение лица слегка разбавляет вид расслабившихся от облегчения губ. Терпсихора плетется за ней и вместо гибкой танцовщицы напоминает зомби, разве что не стонет да не требует мозгов. Чувствую жгучую потребность пойти с сестрами, увести их подальше отсюда, но продолжаю стоять на месте.

Когда в пещере остаемся только мы с мойрами, богини опускаются в кресла, но не спешат взяться за работу. Вместо этого они запрокидывают головы и, закрыв глаза, начинают петь. Они поют на незнакомом мне языке, каждая о своем, но вместе эти мелодии складываются в нечто невообразимое и чарующее. Их голоса – почти осязаемые в этом морозном воздухе – плывут вокруг меня, баюкая.

Все вокруг подергивается пеленой, а потом туман рассеивается. И вот я уже стою не в пещере, а на берегу океана. Яркие оттенки разукрашивают закатное небо, а легкий ветерок гуляет меж деревьев. Однако я не чувствую его порывов, мне недоступен аромат соленой воды. В ушах стоит пение мойр, которое ведет меня вперед. Подчиняясь ему, я делаю несколько шагов и вижу женщину, сидящую на песке и глядящую вдаль. Мне не видно ее лица, но я в этом не нуждаюсь. На губах появляется торжествующая улыбка.

Я знаю, где ее искать.