Я трепещу, стоя перед пещерой. Ее оскалившийся сталактитами вход чернеет в скале. Здесь нет нормальной дороги, и что‐то подсказывает мне, что в гости наведываются только горные козы. Переступаю с ноги на ногу на узком уступе, куда приземлилась вместе с Зефиром. Он уже ушел, оставив после себя лишь душистый запах да цветок сакуры, который с невесомой улыбкой вложил мне за ухо.

Собравшись с духом, я встряхиваюсь и ступаю в тень, которая царит в недрах горы. На меня тут же дует ветер, настолько холодный, что зубы начинают стучать друг о друга. Ежусь, но иду вперед. Под ботинками что‐то хрустит, а срывающиеся с острых концов сталактитов и падающие тут и там в небольшие лужицы капли воды нервируют. Здесь царит поразительная, неестественная тишина. Она настолько плотная, что мне кажется, еще секунда, и я в ней завязну.

Неожиданно начинаю слышать женские голоса. Они становятся то тише, то громче, покачивая меня, словно на волнах. Не понимаю, о чем они поют, но эта песня пронзительна до такой степени, что вызывает на моих глазах слезы, даром что я часто слышала пение и Аполлона, и сестер. Мелодия плывет по воздуху, и я иду по ее следу, пока не выхожу в огромную пещеру, своды которой не удается разглядеть – настолько они высоки.

От кристаллов, часть которых выступает из стен, а часть напоминает мраморные колонны, исходит рассеянный свет. После тьмы он кажется невероятно ярким, но, привыкнув, я понимаю, что в нем нет и толики силы солнца. Потолок пещеры поддерживают огромные колонны, охватить которые не под силу и десяти смертным. По кристально чистой воде небольшого подземного озера прыгают блики. Их танец завораживает, искажает зрение и словно переносит в другое измерение, равно как и чудесное пение.

Трясу головой, сбрасывая морок. Мои глаза находят трех женщин, сидящих в креслах с высокими спинками. Одна из них молода, ей не исполнилось и восемнадцати. Это Клото. Юное лицо совсем бледное, а роскошные золотые волосы заплетены в тугую косу и уложены на затылке короной. Вторая, Лахесис, приближается к своему тридцатилетию, но фигура ее все еще сохраняет девичью гибкость. Третья же, Атропос, – древняя старуха, спина которой сгорбилась настолько сильно, что создается ощущение, будто на ее плечах кто‐то сидит. Можно было бы подумать, что это дочь, мать и бабушка, если бы я не знала, что все три женщины – ровесницы.

– Добрый день, великие богини.

Мойры затихают. Женщины в ту же секунду поворачивают ко мне головы, но устремляется на меня лишь один глаз. Сейчас он находится у Клото, и она прищуривается, с любопытством разглядывая незваную гостью. Против воли вздрагиваю. Вместо ее второго глаза – бельмо, как и у сестер. Белоснежные глаза, они словно затянуты туманом, через который не могут прорваться даже богини.

– Клио, муза истории, – кивает мне Клото. Ее тонкие пальчики продолжают наматывать пряжу на веретено.

– Зачем пожаловала? – по коже бегут мурашки от хрипловатого голоса Атропос, так не вяжущегося с той нежностью, которую она дарила песне меньше минуты назад.

Лахесис же молчит, только трогает плечо Клото. На лице девушки появляется раздражение, граничащее со злостью, но она безропотно касается собственного века. Глаз снимается, будто линза, и Клото протягивает его сестре. Та проворно вставляет его и вот уже осознанно смотрит на меня. С удивлением отмечаю, что, в отличие от Клото, ее взгляд совершенно иной. В нем больше мудрости, но вместе с тем и настороженности. Лахесис напряженно смотрит на меня, не зная, то ли стерпеть мое присутствие, то ли проклясть и прогнать.

– Мне нужна ваша помощь, – сразу перехожу к делу. – Я прошу вас сказать мне, где…

– Но что взамен? – не дает мне договорить Атропос, шамкая беззубым ртом.

– Зачем нам раскрывать тайны, свои ли, чужие? – интересуется Лахесис, и ее голос напоминает мне поляну с мягкой упругой травой. Отличное место, чтобы устроить там засаду для зазевавшейся жертвы.

– Что получим за это мы? – подхватывает Клото.

Я хмурюсь, не в силах что‐то сказать. Что я могу дать тем, кто не подчиняется даже Зевсу? Меня охватывает страх. Но если это единственный способ что‐то изменить… Я должна хотя бы попытаться.

– Просите всё, что хотите, – слова похоронным колоколом звенят под высокими сводами пещеры, и это ощущение лишь усиливается от вида коварной улыбки, выглядящей неправильно на невинном лице Клото.

– Глупая маленькая муза, – шепчет она. – Неужели ты готова пожертвовать всем ради одного ответа?

Меня подмывает рассказать мойрам правду, но я в последний момент прикусываю язык. Нельзя этого делать. Неизвестно, на чьей они стороне, и я не имею права подвергнуть весь план риску.

– От этого ответа зависит судьба мира.

Мойры смеются, и их хохот звенит, отскакивая от стен пещеры. Я запоздало понимаю, как высокопарно прозвучали мои слова, но их уже не вернуть. Сжимаю челюсти и выпрямляюсь, стремясь сохранить уверенность, которая уже пошатнулась от вида полной незаинтересованности трех богинь.

– Судьбу не изменить, муза, – гремит голос Лахесис, и я вздрагиваю. У меня создается ощущение, что смех мойр еще секунду назад не искрил вокруг меня, настолько серьезно говорит богиня. – Неважно, получишь ты ответ или нет. Судьба уже давно написана, и ни бессмертный, ни смертный не в силах повлиять на нее. Забудь о своем вопросе и покинь нас.

Раздается лязг ножниц. Это Атропос перерезает одновременно несколько нитей, которые, потухая, безжизненно падают на пол. Звук ножниц кажется до того зловещим, что я отшатываюсь и едва не падаю, поскользнувшись на луже. Мокрую ногу тут же охватывает холод. Поднимаю взгляд и понимаю, что Лахесис уже успела передать глаз Атропос и теперь мойра пристально смотрит на меня.

– Я не хочу мириться с тем, что наша судьба уже давно предрешена. Разве вам не хотелось изменить чью‐то жизнь? Хоть раз, но вмешаться? Или вы оставались равнодушными к попыткам людей вырваться из порочного круга?

– А ты сама? – по-птичьи склоняет набок голову Клото. – Ты пишешь историю всего мира, муза, но эта история складывается из историй тысяч людей. Ты видишь цельную картинку, перед твоими глазами есть почти точное пророчество того, что должно произойти. Но ты позволяешь людям совершать ошибки, которые лишают жизни миллионы других душ. Ты не вмешиваешься. Так скажи, муза, чем ты лучше нас?

– Я даю человеку выбор. Оставляю за ним это право, хотя могла бы его отнять, – усмиряю свой голос и поочередно смотрю на каждую из мойр, хоть и знаю, что увидеть меня сможет лишь одна. – Но это ваша работа, и я не имею права осуждать ее или обвинять вас в чем‐то. Прошу прощения, если оскорбила вас. Однако должна напомнить, что мы не смертные. Нашу судьбу не вы пишете, ее мы создаем сами. Поэтому скажите, что вы хотите. Клянусь, что выполню это.

Мойры несколько секунд молчат. В тишине раздается только шорох бесчисленного количества нитей да металлический лязг ножниц. В их лицах больше нет ехидства или насмешки. Лахесис полностью сосредоточена на своем деле, записывая что‐то в одном из многочисленных свитков, содержащих предначертанную судьбу смертного. Кажется, что она вовсе забыла о моем присутствии, как и Атропос, которая без устали щелкает лезвиями, обрезая человеческие жизни. Одна Клото сидит, глубоко задумавшись. Ее пальцы с каждой секундой движутся все медленнее и медленнее, пока вовсе не застывают над веретеном.

– Мы творим человеческие судьбы, но стали заложницами собственной, – повернувшись к сестрам, шепчет мойра. – Вспомните, сколько раз мы мечтали…

– Помолчи, сестра, – сердито перебивает ее Атропос и с остервенелой злостью перерезает несколько нитей разом.

– Есть мечты, которые так и остаются мечтами, – говорит Лахесис и касается старшей сестры, молча прося у нее глаз. Та что‐то ворчит, но отдает его и трясет головой. – Мы не стали заложницами своей судьбы, Клото. Просто мы понимаем всю ответственность, которая на нас лежит, и не можем позволить себе развлекаться. И ты это прекрасно знаешь.

– Но мы должны попытаться, – с нажимом отвечает Клото, косясь на меня своими слепыми глазами. – Хотя бы один день. Такого шанса больше не будет. Вспомните, сколько раз к нам приходили за последнюю сотню лет. Ни разу! Я не вдыхала свежего воздуха больше пятисот лет. Я уже не помню, как выглядит солнце. А вы? Разве вы не скучаете по теплым лучам на своей коже, прохладному дуновению ветра, плеску волн и аромату цветов?

Лахесис и Атропос замолкают, тоже прекращая работу. Они хмурятся, раздумывая над словами сестры. Мойры выглядят недовольными, вот-вот откажут, однако по тому, как постепенно складки между их бровей разглаживаются, а напряженные рты расслабляются, я понимаю, что Клото удалось убедить их.

– Но кто выполнит за нас нашу работу?

– Она, – Клото кивает в мою сторону. – Подменит нас один день, пока мы спустимся в мир смертных.

– Муза не справится с нашей работой. Тем более в одиночку.

– Это уже не наша проблема, – отмахивается Клото и широко, по-детски улыбается. Меня же от ее слов пробирает озноб.

– Вот наше желание: с рассвета и до заката следующего дня ты будешь прясть нити человеческих жизней, предписывать их судьбу и отнимать души, – торжественно объявляет Атропос.

– Могу ли я попросить помощи у сестер? – надеюсь, мой голос не звучит так, как будто я в любой момент могу упасть в обморок, потому что чувствую я себя именно так.

Клото кивает, и на моем языке крутится еще один вопрос. Я настолько боюсь что‐то упустить, что мысли путаются, и вопросы наслаиваются друг на друга, перемешиваясь и теряя изначальный смысл.

– Как я пойму, когда надо обрезать нить? Для этого есть какой‐то график или вы делаете это просто так? Я могу придумать для человека любую судьбу? Как подробно ее описывать? Только ключевые моменты или все? Сколько всего необходимо создать нитей? Какова должна быть рождаемость в этот день?

– Дотошная, – цедит сквозь зубы Лахесис.

– Вы бы предпочли, чтобы я отнеслась к вашему желанию спустя рукава? – спрашиваю я, раздраженная тоном мойры.

– А мне такой ты нравишься гораздо больше, – неожиданно смеется Атропос, тряся своими седыми волосами. – Деловая, за словом в карман не лезешь, глаза горят. А то пришла, и мне так тошно стало от твоих робости и слабости. Того и гляди, начала бы перед нами на коленях ползать да унижаться почем зря.

Мойра кривится, и мне кажется, что она сейчас презрительно сплюнет на пол. Не знаю, считать ее слова комплиментом, оскорблением или просто констатацией факта, но в любом случае киваю.

– Можешь прясть столько нитей, сколько вздумается, но не думаю, что ты сумеешь сделать хотя бы пятьдесят, – говорит Клото, одновременно с этим надевая глаз, и меня передергивает от вида того, как она растягивает веки пальцами.

– Историю смертного пишешь настолько подробно, насколько хочешь. Для незначительных людей я обычно просто обозначаю важные события, но для тех, кто повлияет на весь мир, расписываю судьбу подробно. Тебе надо следить за тем, чтобы не было слишком много великих людей. Двух-трех десятков в разных сферах будет вполне достаточно.

– Что же касается обрезания нитей… Их свет тускнеет по мере того, как приближается конец жизни человека, и если прикоснуться к ним ножницами, то те начинают вибрировать.

– Благодарю за объяснения, – слегка кланяюсь я. Мне уже не терпится уйти, но я остаюсь на месте и даже не смотрю в сторону темного туннеля, ведущего на свободу.

– Будем ждать тебя завтра на рассвете. Да смотри не опоздай, иначе сделке конец, – предупреждает Клото, и Лахесис скалит зубы в улыбке.

– Коли выживешь и справишься, дадим ответ на твой вопрос.