Уже на подходе к дому меня начинают душить рыдания. Невидимкой скольжу по улицам, обхватив себя за плечи, проскальзываю в подъезд и поднимаюсь на свой этаж. Не разрешаю себе думать о том, что произошло пару часов назад. О том, что я узнала. Отчаянно гоню воспоминания и о нападении твари, и о разрыве с Зевсом, и о разговоре с Герой. Ее последние слова до сих пор звенят у меня в ушах, поэтому я то и дело трясу головой, как будто пытаюсь вытряхнуть их. Бесполезно.

Дверь не заперта. По спине пробегает холодок, но вместе с тем меня охватывает равнодушие. Я слишком устала, слишком вымоталась, чтобы волноваться. На миг в душе возникают подозрения: не обманула ли меня Гера, не решила ли все равно убить? Но я отмахиваюсь от этих мыслей. Богиня этого не сделает. Быть может, она отомстит после завершения сезона Вдохновения, когда дело будет закончено, как и отсрочка, которую я у нее попросила.

«А если это Зевс?» – проскальзывает в мозгу, и я еще сильнее сжимаю пальцами свои предплечья. Я его не боюсь. Хватит с меня страха. Рука привычно тянется к кулону, но натыкается на голую кожу. Я сорвала его прямо после разговора с Герой и спрятала в кармане. Хмыкаю и потираю грудь. Теперь мне придется привыкать, что мою шею не обхватывает цепочка, а подвеска не холодит ложбинку между ключиц.

Захожу в квартиру и сбрасываю туфли. Пустота в груди настолько глубока, что она словно пожирает меня заживо. Прислоняюсь спиной к двери и медленно выдыхаю, не разрешая себе сползти на пол, свернуться калачиком и дать волю слезам. Вместо этого я тащу себя в комнату, но, переступив порог, замираю. В кресле, свесив голову и массируя виски, сидит Адам.

– Привет, – осторожно здороваюсь я.

Резко вскинув голову, Адам подскакивает. На краткий миг черты его лица становятся жесткими, а обычно мягкий изгиб губ – суровым. Прямо как в ту минуту, когда он оттолкнул меня с пути монстра. Плечи опускаются от сожаления. Мне грустно, что я не смогу отблагодарить его за это, а сам он никогда не вспомнит, как мужественно поступил.

Узнав меня, Адам неловко улыбается и снова оседает в кресле. Под его глазами залегли черные круги, пепельный же оттенок кожи вызывает у меня желание сначала потащить мужчину к врачу, а потом заставить отдохнуть.

– Привет, Клио.

– Что ты здесь делаешь?

– Я… – Адам запинается и морщится, словно его вдруг скручивает приступ головной боли. – Я пришел, чтобы обсудить с тобой картину. Но тебя… тебя не было дома, и мне открыли твои сестры: Терпсихора, с которой мы виделись на выставке, и… Прости, из головы вылетело имя второй. Они сказали ждать тебя здесь, а сами ушли, чтобы встретиться с какой‐то женщиной.

Он говорит неуверенно и делает паузы. При этом Адам сжимает виски, как будто старается удержать воспоминания в одном месте, не давая им разлететься в разные стороны. Вижу его растерянность и еле сдерживаю облегченный выдох. Значит, Талия и Терпсихора сводили Адама к Мнемосине и та подкорректировала его память.

– Встретиться с какой‐то женщиной, – эхом повторяю я, пытаясь понять, шифр это или Талии с Терпсихорой правда надо было с кем‐то встретиться. Но с кем?

Тру лицо, решая отложить этот вопрос на другое время. Мозг отказывается соображать, а его напряжение грозит вылиться в мигрень. Хочется принять ванну, лечь в кровать и заснуть. Только бы не думать о том, что я узнала.

– Я очень устала, Адам, – вяло машу рукой в сторону двери. – Давай обсудим картину завтра, хорошо? Иди домой.

– Ты в порядке?

Адам поднимается и делает пару робких шагов в мою сторону, но останавливается, когда я качаю головой. Не хочу врать, но и правду сказать тоже не могу.

– Давай поговорим завтра, ладно? – ухожу от ответа и, увидев, как Адам неохотно кивает, повторяю его жест. – Дверь просто захлопни, я выйду из ванной и закроюсь.

Он желает мне доброй ночи – кинув взгляд в окно, я с удивлением обнаруживаю, что уже почти стемнело, – и уходит в коридор. Шлепаю босыми ногами по холодному полу к чемодану и выуживаю из него чистую футболку и штаны, которые бросаю на кровать. Где‐то в моей голове тревожно мигает огонечек, предупреждая о том, что я поступаю безрассудно и должна сейчас же пойти за Адамом и запереться на все замки, но я этого не делаю.

Какой смысл? Если это бог, то для него дверь не помеха, а смертный не причинит мне вреда. Может, я и не одна из двенадцати олимпийцев, но убить меня человеку тоже не просто. А практика показывает, что как только они видят, что вместо крови у меня течет будто бы расплавленное золото, то сразу с криком убегают.

Иду в ванную и нежусь под горячей водой. Представляю, как в слив смываются все темные мысли и чувства, засевшие в моем сознании. Странно, но плакать больше не хочется. Слезы как будто отступили, поняв, что я не собираюсь выпускать их наружу. Не знаю, сколько проходит времени, но в конце концов я выключаю воду и заставляю себя вылезти из ванны.

В воздухе витает какой‐то аромат, однако у меня не получается понять, какой именно. Разнеженное от тепла тело кажется непослушным, и все, о чем я могу думать, – сон. Еле плетусь в спальню и надеваю пижаму. Хлопок приятно трется о кожу, и я ощущаю аромат стирального порошка.

– Кхм, Клио, – раздается смущенный голос, который звучит для меня как пушечный выстрел.

С визгом шарахаюсь вбок. Оборачиваюсь так резко, что голова кружится и я отпрыгиваю назад, попутно сжимая кулаки. О чем я только думала? Почему сразу не закрыла квартиру? Идиотка. Если это Зевс, то он меня убьет и…

Осознав, кто стоит в дверях, шумно выдыхаю. Ошарашенно смотрю на переминающегося с ноги на ногу Адама. На его щеках играет румянец, дающий понять, что он все‐таки видел меня голой. В данной ситуации кажется глупым даже думать об этом, и все же я ощущаю неловкость.

– Я-я думала, ты ушел, – пищу высоким голоском и прижимаю ладонь к груди. Сердце колотится как сумасшедшее. Без понятия, погибали ли раньше бессмертные от инфаркта, но если нет – я точно стану первой.

– Прости, что напугал, – Адам поднимает одну руку, и мой взгляд падает на вторую, в которой он держит дымящуюся кружку. Заметив это, мужчина слегка улыбается и подходит к тумбочке, чтобы поставить на нее напиток. – Я приготовил тебе ромашковый чай. Бабушка всегда заваривала его, когда я нервничал или расстраивался. Чудодейственное средство, – смеется Адам, но, заметив что‐то в моем лице, вновь становится серьезным. – Я не мог бросить тебя, Клио. Не когда ты такая… потерянная.

Провожу рукой по влажным волосам, убирая пряди с лица. Не печальная, не злая, не разочарованная, даже не опустошенная. Потерянная. У меня есть четкий план, цель, но я все равно чувствую себя маленькой девочкой, заблудившейся в лесу. Каждое дерево, каждый кустик не похожи друг на друга, но одновременно с этим они до ужаса одинаковые. Я знаю, откуда пришла, знаю, куда должна прийти, но этот путь… Я потерялась и не могу найти тропу.

Я понимаю, что плачу, только когда слезы начинают щекотать щеки, а окружающий мир подергивается пленкой и плывет. Оседаю на кровать и прячу лицо в руках, тщетно пытаясь скрыть всхлипы. Несколько шагов, скрип матраса, и вот уже Адам рядом со мной. То, с какой непередаваемой нежностью он обнимает меня, окончательно срывает все засовы. Я больше не сдерживаюсь.

Тело колотится в рыданиях, плечи вздрагивают, и меня как будто затягивает в черную дыру. Не знаю, что именно я оплакиваю: угасшую любовь с Зевсом, которой в реальности никогда не было, напрасно прожитые годы, которые я провела в злости и самообмане, открывшуюся мне истину, которая перечеркивает все, что было до этого. Я скорблю по всему этому, но одновременно – ни по чему.

Мне вдруг вспоминается собственный кошмар, приснившийся накануне сезона Вдохновения. Я видела то, чего не было. Создавала собственную реальность в своем воображении. И теперь, когда мыльный пузырь, которым я себя окружила, лопнул… Мне слишком трудно смириться с правдой.

Не улавливаю момента, когда проваливаюсь в сон. Просто в один момент я все еще ощущаю тепло Адама, плавность его покачивающих движений и легкое дыхание в груди, а в следующий меня уже поглощает блаженная тьма.

***

Меня будит чириканье птиц. Они то ли ругаются, то ли радуются, но делают это настолько громко, словно хотят рассказать об этом всему миру. Разлепляю глаза и поворачиваюсь на бок, морщась от боли во всем теле. Меня как будто хорошенько изваляли по земле. С моего лица сходят все краски, стоит только увидеть то, что стоит на тумбочке.

Чашка. Чашка с уже давно остывшим ромашковым чаем. Ее вид служит спусковым крючком и запускает цепочку воспоминаний. Гера. Зевс. Чудовище. Я бы многое отдала, лишь бы это было только дурным сном. Зажмуриваюсь и делаю попытку снова заснуть, но проходит пять минут, а я все еще бодрствую. Жаль.

Прикладываю ледяные ладони к разгоряченным щекам и стараюсь привести мысли в порядок. Да, это произошло в реальности. Растерянность и разбитость за ночь улеглись, и вместе с солнцем в моем сердце расцветает надежда. Странная уверенность в себе и спокойствие, которые я не ощущала много лет, наполняют тело.

Поворачиваюсь на другой бок и в последний миг давлю изумленный вздох. В кресле сидит Адам. Прислонив голову к спинке, он вытянул длинные ноги, а руки, видимо, изначально лежавшие на подлокотниках, упали и теперь безвольно висят. Его лицо полностью расслаблено, только брови изредка хмурятся. Он выглядит таким беззащитным.

В следующую секунду Адам шевелится и медленно открывает глаза. Я не успеваю отвести взгляд, который он тут же ловит и мягко улыбается.

– Доброе утро, Клио.

– Не ожидала, что ты останешься, – выдаю я вместо приветствия и тут же краснею: в моем удивленном голосе слышится еще и радость.

– Ты обещала рассказать, что у тебя стряслось, – подмигивает Адам. – А я не самый терпеливый человек на свете. Даже думал разбудить тебя в двенадцать ночи.

– Ты ведь художник, – смеюсь я. – Тяжело просиживать многие часы перед холстом, не обладая при этом терпением.

– Не тяжелее, чем над романом, – парирует он.

– В них я путешествую вместе с героями. На месте остается только тело, а сама я отправляюсь в головокружительные приключения. Так что тут дело скорее не в терпении, а в железных ягодицах.

Адам хохочет, и я купаюсь в том ощущении легкости и свободы, которое идет от мужчины.

– С рисованием так же. Я творю истории, но не словами, а мазками краски. Тысячи оттенков, тысячи деталей и миллионы душ, которые я могу изобразить. Подарить бессмертие на бумаге, – Адам смотрит на меня из-под полуприкрытых ресниц, и мне кажется, что он видит меня насквозь. – Когда я рисую портрет, то узнаю человека. Мне становится ясна не только его внешность, но и характер, привычки, чувства. Порой даже отпечаток жизни, которую он прожил. Я знаю тебя, Клио. Это может прозвучать как бахвальство, но выражения твоего лица, даже мимолетные, рассказывают о тебе, и я могу прочесть эту историю.

Опускаю взгляд и повыше натягиваю одеяло. Спокойно реагировать на это признание трудно, хотя я понимаю, что делаю точно так же. Но если Адам узнаёт людей, воссоздавая их на холсте, то мне обычно хватает простого наблюдения. Оказаться по другую сторону, когда не ты, а тебя анализируют, неприятно.

– Но не хочу, – вскидываю голову, но Адам, не обращая внимания на мой недоуменный взгляд, продолжает: – Я не хочу делать это сам, понимаешь? В отрыве от тебя. Гадать, делать предположения, тайком изучать тебя и приходить к каким‐то выводам… Это неправильно. Я хочу, чтобы ты сама открылась мне, если того пожелаешь.

Адам отворачивается, и его губы растягивает едва уловимая горькая усмешка.

– Знаешь, в молодости, когда был еще совсем зеленым юнцом, я ужасно гордился этой способностью. Порой доходило до того, что я начинал разглагольствовать перед публикой на выставках, описывая жизнь человека, портрет которого я написал и историю которого якобы знал. Однажды я рассказывал о мужчине. Я рисовал его с супругой, но заметил, что они почти не прикасаются друг к другу и даже избегают встречаться глазами. Стоило раздаться телефонному звонку, он тут же вскакивал и убегал, ничего не объясняя.

Адам потер ладони, словно ему стало холодно.

– Я по глупости решил, что он несчастен в браке. Заявил это во всеуслышание. После закрытия ко мне подошла его жена. Я не знал, что она присутствовала на выставке. Она… Она рассказала мне правду. Они с мужем потеряли ребенка. Он погиб при пожаре несколько лет назад. После того как это произошло, мужчина стал пожарным. Каждый звонок означал, что где‐то произошло возгорание. Им с женой было нелегко, но они пытались остаться семьей, вместе пережить то, что случилось. Но были откаты, и они вновь отдалялись друг от друга. Когда‐то их сын сказал, что хочет нарисовать их совместный портрет. Он погиб, так и не успев это сделать. Они решили… решили воплотить его желание.

Адам передергивает плечами, как будто хочет стряхнуть тяжелое воспоминание. Молча смотрю на него, не зная, что сказать. Судя по тому, как Адам сжимает зубы, он до сих пор не оправился от произошедшего.

– С тех пор я не лезу в чужие дела. Свои догадки оставляю при себе. Не рассказываю их даже тем, кого эти догадки касаются. Если они захотят со мной поделиться, то сделают это сами, – Адам мягко смотрит на меня, он подается вперед, подставляя лицо солнечным лучам. – Расскажешь, что у тебя случилось, Клио?

– Я рассталась с мужчиной, с которым провела много лет, – слова даются с трудом, и все же я рада, что произношу их вслух. – И мне… мне кое-что рассказали. Не знаю, как жить с этим знанием. Оно все… все меняет.

Адам молчит, и я ловлю себя на том, что покусываю большой палец на руке. Морщусь и убираю ладонь под одеяло, где температура, кажется, больше на несколько градусов. Еще до того, как он открывает рот, я понимаю, что Адам скажет совсем не то, что изначально собирался. Его губы дрожат, брови нахмурены, во взгляде мелькает злость.

– Вчера я ошибся. Ты не потерянная, Клио. Ты выглядишь как человек, который сошел с чужой дороги и ищет свою. Хочу, чтобы ты знала: ты можешь обратиться ко мне по любому вопросу. Я помогу. Если станет совсем тяжело, то зови меня, не терпи. Я никогда не страдал топографическим кретинизмом.

– Хорошо, – я улыбаюсь от шутки Адама. В этом весь он: смешивает горечь и радость, страдание и счастье, смех и плач, словно это краски.

– Кстати, насчет картины, – меняет тему мужчина и потирает затылок. – Ты мне пока не нужна в качестве модели, теперь я буду работать над остальным сам. Я позвоню, как закончу.

Первый мой порыв – отказаться. Картина была нужна мне для того, чтобы завоевать любовь Зевса, но теперь это бессмысленно. Более того, продолжать рисовать то, что было создано с подобным посылом, теперь кажется предательством себя, возвращением к тому, от чего я только‐только ушла. Однако я помню, как горели глаза Адама, стоило ему взять кисточку или карандаш в руки. Не могу лишить его этого удовольствия.

Адам отказывается от предложения позавтракать вместе, но соглашается на ужин. Мне хочется отблагодарить его за то, что спас меня от чудовища и остался рядом тогда, когда я больше всего нуждалась в чьем‐то тепле. Пусть первого он и не помнит, а второе, по его же словам, считает совершенно обычным поступком, я тоже желаю сделать ему приятно. Проводив его до дверей, я возвращаюсь в кровать и беру смартфон в руки. Открыв контакт Талии, быстро печатаю ей СМС:

«Я знаю, что нам делать».