Пробуждение похоже на удар о воду. Стоит мне прийти в себя, как все тело сковывает боль. У меня даже не получается определить ее источник. Меня будто придавило скалой, и я лежу на морском дне, а надо мной лишь непроницаемая толща воды и тьма. Я не в силах даже повернуть чугунную голову. По венам течет расплавленное золото, а кости превратились в хрупкие веточки, которые так легко сломать.

Вместе с болью на меня обрушивается и смутный ужас. Мысли вяло ворочаются в опьяненном мозгу. Мне кажется, что я прорываюсь сквозь туман, пытаюсь что‐то разглядеть за плотной дымкой, но не вижу очертаний. Что произошло? Почему мне так плохо?

Воспоминания приливом поднимаются на поверхность, а потом плотина, которая их сдерживала, рушится. Волна сбивает меня с ног, крутит и вертит, не дает понять, где верх, а где низ. Сердце бухает в груди, врезаясь в ребра и от них отскакивая. Снова трудно дышать. Чьи‐то пальцы сдавливают мою шею. Чьи‐то зубы рвут мою плоть. Где я? Где они?

– З-зевс, – хриплю я, пытаясь подняться.

Тщетно. Мышцы напрягаются, а кости трещат от усилий, но я не сдвигаюсь ни на сантиметр. Голова кружится, и мир, который и так видится мне словно сквозь дымку, начинает вдобавок вертеться и дрожать.

– Лежи, Клио, – горячая ладонь опускается мне на плечо, а глубокий, будто доносящийся из-под земли голос гипнотизирует. – Тебе нельзя двигаться.

– Т-ты не Зевс, – тупо говорю я, уставившись на высокого мужчину, стоящего надо мной.

Его угольно-черные, под стать тьме, клубящейся в Подземном царстве, волосы зачесаны назад и открывают высокий лоб и пронзительные глаза, так похожие на две льдинки. В его внешности есть нечто хищное. Блеск холодных глаз, острые черты лица, бледность, переходящая в насыщенные оттенки сапфирового в тенях, строгие линии костюма – все напоминает о смерти. И о том, что после нее тебя не ждет ничего хорошего. Однако мое сердце все равно наполняется теплом.

– Спасибо, что сказала, а то я не был до конца в этом уверен, – тонкие губы Аида изгибаются в ухмылке. – Посмотрел сегодня в зеркало и заметил, что мы стали поразительно похожи. Когда ко мне прибежала Талия, я как раз размышлял над тем, стоит ли притвориться старшим братцем и узурпировать трон.

– Талия, – я едва могу говорить. Каждое слово наждачкой проходится по моему горлу, но тревога за сестру сильнее, поэтому мне все же удается выдавить из себя несколько слов. – Что с ней?

– Я тебя обожаю, Клио, – смеется Аид, и его голос становится до странности мелодичным. – Я только что сказал, что подумывал свергнуть Зевса, а ты пропустила все мимо ушей. Неужели ты настолько не веришь в мой успех, что даже не переживаешь?

– Если бы ты и правда собирался сделать это, то не поделился бы своим замыслом со мной, – сипло отвечаю я. – К тому же вы не похожи.

Аид, подмигнув, хмыкает. Мне невольно вспоминаются рассказы о тех временах, когда Зевс еще не возложил на него обязанности короля Подземного мира. Говорят, в те дни Аид был подобен звонкому ручейку. Сейчас же он больше походит на горную реку. Такую же бурную, завораживающую и опасную. Эта река забрала слишком много душ, и входить в нее мало кто готов.

– Что с Талией? – нетерпеливо повторяю свой вопрос и пытаюсь подняться, но в следующую же секунду обессиленно падаю на подушки.

– Талия в порядке, – посерьезнев, отвечает Аид. Его взгляд до сих пор сохраняет доброту, но голос становится суровым и ледяным, как порыв ветра в снежный шторм. – Она вовремя позвала на помощь. Мне жаль, что тебе пришлось встретиться с тенями. Эти души, судя по всему, не стали дожидаться своей очереди и решили перебраться на другой берег вплавь. Или просто не знали, что надо сесть в лодку к Харону. Смертные забыли о нас.

Аид хмурится, и на его лицо ложатся густые тени. Веет смертельным холодом, который пронзает до костей. На скулах бога ходят желваки, а сумрачный взгляд кажется как никогда острым.

– Они не забыли, – раздается воздушное сопрано, и Аид резко поворачивается к дверям. Мне не видно, кто стоит на пороге, а сил пошевелиться нет: я с трудом держу глаза открытыми. Но голос Персефоны узнаю моментально. – Просто теперь их вера стала другой. Если бы ты чаще поднимался со мной в мир смертных, то узнал бы, что мы не канули в забвение. Люди больше не поклоняются нам, как раньше, однако их память сильна. Мир меняется, дорогой. Но мы это переживем.

Персефона подходит ближе, и я невольно щурюсь от ее на первый взгляд противоестественной яркости светлячка, случайно залетевшего в темное жерло грота. Богиня ласково касается руки Аида, и он неуловимо меняется. Это все тот же грозный бог Подземного мира, но в нем появляется мягкость. Персефона словно сглаживает острые углы мужчины, оборачивая их бархатом и освещая все солнечным светом.

– Не могу передать, как счастлива, что Аид успел, – ласково говорит Персефона и касается моего лба прохладной рукой.

Мне не хватает воздуха. Все тело будто погрузили в кипяток, а глаза печет. Я проглатываю вопрос, уже готовый сорваться с языка. Закрываю глаза, желая снова впасть в забытье. Провалиться в блаженное ничто. Только бы не думать. Только бы не чувствовать боль.

Это был Аид. Его приход я слышала, когда находилась на грани жизни и смерти. Это он спас меня. Он, а не Зевс. Громовержец так и не спустился на мой зов.

По привычке пытаюсь сжать кулон, но не могу поднять руку. Перевожу затуманенный взгляд на Аида, который, скрестив руки, наблюдает за своей женой. Бог слегка склоняет голову, и несколько эбонитовых прядей, чернее мрака, созданного самим Эребом, падают ему на лоб. Я пытаюсь кивнуть ему, открыть рот и поблагодарить, но из моего горла не вырывается ни звука. Тело перестает подчиняться. Я чувствую, как меня снова затягивает в водоворот тьмы. Должно быть, Аид все понимает по моему выражению, потому что его лицо смягчается, а уголки губ, до этого поджатых и напоминающих туго натянутую струну арфы, приподнимаются в намеке на улыбку.

– Вот, выпей это, – Персефона протягивает мне хрустальный бокал. В нем плещется густая жидкость лилового цвета, на поверхности которой лежит несколько лепестков розы. Они тлеют, медленно растворяясь в напитке. – Это лекарство. После того как много лет назад тени коснулись Гестии, мы попросили Асклепия приготовить это снадобье.

Персефона подставляет бокал к моим губам, и я безропотно пью. Лекарство совершенно безвкусное, но зато обжигающе горячее. Невольно морщусь и пытаюсь отвернуться, но Персефона безжалостно заставляет меня допить до конца. Как только последняя капля прокатывается по моему пищеводу, она наконец отстраняется.

Я хочу позвать Талию, но не успеваю. Зубы склеиваются, и у меня не получается открыть рот. Все звуки пропадают, и зрение медленно гаснет. Паника на миг накрывает меня, но потом отступает. И так притупившиеся от боли чувства тают, оставляя после себя сосущую пустоту.

Не сопротивляясь, я соскальзываю во тьму.

***

Несмотря на то что мы под землей, здесь светит солнце. Гелиос когда‐то рассказал Деметре, что ее дочь похитил Аид. Но, испугавшись бога смерти, он решил загладить вину: Гелиос выбрал одного из своих коней и, зачаровав его, отпустил на свободу в Подземном мире, чтобы тот освещал его своим сиянием. Это официальная версия. Как все было на самом деле, знают лишь Аид с Персефоной да Гелиос, но что‐то мне подсказывает, что не обошлось без шантажа и угроз.

Я жмурюсь, нежась под теплыми лучами. Ветерок лениво играется с подолом платья, которое мне одолжила Персефона вместо моих порванных и испачканных вещей. Молодые клейкие листочки весело шелестят, а холм, на котором мы стоим, причудливым ковром покрывают крокусы. Они никогда не отцветут, вечно останутся такими же нежными и бархатистыми.

– Тебе надо отдыхать, – недовольно ворчит Персефона, но ее глаза блестят.

Она с улыбкой оглядывает Элизиум с царящей в нем вечной весной – подарок Аида. Сердце на миг схватывает зависть к чужой любви, и я силой давлю ее в себе, взвешивая на ладони кулон. Скоро и у меня будет так же. Осталось чуть-чуть подождать. Надо только выиграть.

– Ты же знаешь, что я не могу. Сейчас же сезон Вдохновения, мне надо готовиться к конкурсу.

– Ах, это, – Персефона морщит нос, и от этой гримасы веснушки, покрывающие ее лицо, сдвигаются и напоминают падающие звезды. – Дурацкая затея. Не понимаю, зачем вы в ней участвуете.

– Ты говоришь так, как будто у нас есть выбор.

– Как бы избито это ни звучало, но выбор есть всегда, Клио. Вы родились не для того, чтобы развлекать олимпийцев.

Я хмыкаю и пожимаю плечами. Сезон Вдохновения – это единственный шанс стать счастливой. Только там я могу загадать свое желание, и его точно исполнят, и ни Гера, ни кто-либо другой мне не помешают. Не будь этого конкурса, у меня не было бы надежды на открытую жизнь вместе с Зевсом.

«Однако были бы сестры», – шепчет тонкий голосок внутри меня, но я от него раздраженно отмахиваюсь. Не существуй сезона Вдохновения, мы поругались бы по другой причине. Конкурс – не корень зла, а лишь последствие разобщения, которое нарастало в нас уже давно. В памяти снова всплывают слова Талии, и я трясу головой. Подпрыгнув от резкого движения, кулон больно ударяется о грудь.

– Почему Цербера не было на своем посту? – меняю тему я, невольно проводя пальцами по гладкой коже на шее.

От язв и ожогов, оставленных тенями, не осталось и следа, но я все еще чувствую их фантомное присутствие. Трогать души смертных могут только боги Подземного царства и их слуги, для остальных даже мимолетное прикосновение губительно.

– Побежал к Гере. Ты же знаешь, он ее просто обожает. Стоит только учуять ее запах, как он обо всем забывает.

Воздух застревает у меня в горле, и я содрогаюсь. Перед глазами темнеет, а шум ихора в ушах мешает мне услышать даже листья, шепчущие прямо над головой. Мне приходится впиться ногтями в ладони, чтобы взять себя в руки.

– Г-гера здесь?

– Была, – слава всем богам, Персефона не замечает моей запинки. – Вы с ней разминулись всего на несколько минут.

Я всеми силами пытаюсь скрыть дрожь, волнами прокатывающуюся по телу. Гера была здесь. Если бы мы прибыли хотя бы на пять минут раньше, то столкнулись бы с ней. Каждый год для меня настоящая пытка видеться с богиней на сезоне Вдохновения, но столкнуться здесь, лицом к лицу? За каждым словом, каждым взглядом пытаться разглядеть скрытую угрозу и намек на то, что она знает о нашей с Зевсом связи? Хуже и придумать нельзя. Я лучше еще сотню раз встречусь с тенями, чем один раз увижусь с Герой.

– Что она здесь делала?

– Приходила в гости. В последние годы Гера сама не своя, – хмурится Персефона. – Она стала слишком много курить, Клио.

– Как думаешь, из-за чего?

Я тщательно слежу за своим голосом, но мне все равно кажется, что он чересчур высок, а страх, который я стараюсь запихнуть как можно глубже, взрывается в нем фейерверками. Гера не должна знать о нас с Зевсом. Он обещал, что она не узнает. Но если ей все известно…

– Без понятия, – с трудом концентрируюсь на печальном голосе Персефоны.

Присев на корточки, богиня обводит кончиком пальца контур лепестка примулы. Мне не видно ее лица, но я слишком давно знаю Персефону, чтобы не догадаться о том, что она сейчас покусывает нижнюю губу и щурит глаза.

– Но мне кажется, что она не столько грустит, сколько злится. Она часто встречается с богами и сразу же откликается на просьбы, даже в мир смертных наведывается, чтобы одарить людей, вступающих в брак, счастьем, но то, как она это делает… В ней чувствуется какая‐то загнанность. Она словно дерево, которое все ждет, пока садовники, подрезающие ветки, уйдут, но при этом понимает, что этого не случится.

Я непонимающе хмурю лоб. Никогда не рассматривала Геру как ту, кого можно заковать в цепи. Персефона слишком добра и видит страдания там, где на самом деле есть только злоба и мстительность. Обхватываю себя руками, вспоминая пристальный взгляд Геры, которым она сканирует всех, кто приближается к ней или Зевсу. Этот взгляд несет смерть. Ио и десятки других женщин тому подтверждение. Больше всего на свете я боюсь узнать это на своем опыте.

Персефона поднимается, и на ее губах вновь мягко светится улыбка. Я тут же надеваю на лицо маску, не давая ей увидеть раздрай, царящий в моей душе. Богиня кивает в сторону луга. На нем пируют и танцуют сотни душ, которым после смерти было подарено вечное блаженство. Множество людей веселятся, и до нас долетают их громкие голоса.

Но мой взгляд прикован к одной-единственной фигуре.

Пиерон лежит на траве, глядя на танцующие пары вокруг. Его золотистые, будто сотканные из лучей солнца волосы растрепаны. При виде обнаженного тела с трудом дышу. Бездумно шагаю вперед. Мне так хочется броситься ему на грудь, обнять и прижаться как можно крепче, чтобы мы стали единым целым. Я нуждаюсь в нем. В этот момент моя любовь к Зевсу тускнеет, превращаясь в невзрачную тень. Все, о чем я могу думать, – Пиерон, полулежащий на траве и лениво вертящий в руках сочный персик.

– Зачем ты мучаешь себя? – тихо спрашивает Персефона, и я с трудом отрываю взгляд от мужчины. – Зачем просишь увидеть его каждый раз, как спускаешься к нам? Ты ведь к нему даже не подходишь.

– Он отвергнет меня.

Каждое слово вскрывает раны на моем сердце. Я отворачиваюсь от Персефоны, не в силах смотреть ни на нее, ни на Пиерона, который принял руку прекрасной девушки и закружил ее в танце. Вместо этого я гляжу вдаль, на то место, где непреодолимая стена разделяет Элизиум и Тартар.

– Отвергнет, как отвергал при жизни. Ты ведь знаешь, Афродита повелела выпустить в него стрелу, убивающую любовь. Ее чары не пропадут даже после смерти.

У нас не было и шанса на счастье. Мои чувства вызывали в нем лишь равнодушие, а я сходила по нему с ума. Любовь заживо сжигала меня, и я не могла ни о чем думать, кроме Пиерона. Он был недосягаем, как звезда на небе, и все же я отчаянно тянулась к нему. Моя первая любовь.

Я много лет пыталась забыть Пиерона. Чувства, которые я к нему испытывала и продолжаю испытывать несмотря ни на что, не должны существовать. Они – наказание разгневанной Афродиты. Не пронзи стрела мое сердце, возможно, я бы даже не обратила на Пиерона внимание. А быть может, мы влюбились бы друг в друга и были счастливы. Но из-за Афродиты этого не произошло.

– Ты все еще держишь на меня обиду? – как‐то спросила богиня, когда мы с ней случайно столкнулись на Олимпе.

Со смерти Пиерона прошло полвека, и, судя по невинному взгляду Афродиты, для нее та история осталась далеко в прошлом. Исчезла, как и смертный, которого она использовала в качестве игрушки. Но я все помнила. Мой дар – и проклятье одновременно – ничего не давал мне забыть.

Я изогнула бровь, и Афродита тяжело вздохнула. На ее лице появилась снисходительная улыбка, с которой обычно обращаются к несмышленым детям.

– Это был хороший опыт. Ты наконец поняла, что такое любовь.

Я задохнулась от возмущения. Афродита выставила все так, будто она – этакая милосердная богиня, желающая помочь всем и каждому. От того, как она перевернула ситуацию, ихор вскипел в моих жилах, и только осознание того, что хрупкая на вид Афродита – одна из двенадцати высших олимпийцев, не дало мне сорваться.

– Я не поняла, что такое любовь. Я только узнала, каково иметь разбитое сердце.

Слова Афродиты, которые она бросила мне в спину в тот день, до сих пор звучат у меня в ушах.

– Если твоя душа может испытывать страдания, значит, она в силах почувствовать и счастье.

В те времена я считала это наглой ложью. Красивой присказкой, с помощью которой утешают тех, кто познал безответную любовь. Мне казалось, что чувства к Пиерону выжгли все в моей душе, оставив после себя серую пустошь.

Но потом я посмотрела на Зевса не просто как на верховного бога. Любовь к нему вспыхнула в сердце, растапливая сковавший его лед. Он вернул меня к жизни.

Все внутри скручивает, когда я снова думаю о том, что Зевс не пришел мне на помощь. Пытаюсь заставить себя поверить в то, что он просто не слышал мой зов, но разум подсказывает, что это невозможно. Он не смог или просто не захотел появиться. И если бы не Аид, я бы умерла. Потому что до конца продолжила бы ждать Зевса. Надеяться, что кто‐то придет и спасет меня.

– Не думаю, что дело в стреле Эрота, – говорит Персефона, и я выныриваю из своих мыслей.

– О чем ты?

– Любовь – сложная вещь. Ее невозможно вызвать или убить чем‐то, пусть и заряженным божественной силой. Стрелы Эрота разжигают страсть, заставляют думать, что ты чувствуешь любовь, но в глубине души ты все равно можешь определить, истинное это чувство или нет. Смертным тяжело сопротивляться нашей магии, на них она оказывает бóльшее влияние. Эрот по приказу Афродиты вызвал в Пиероне равнодушие, убил любовь, и все же смертный был неизменно вежлив и обходителен с тобой при встречах.

Я хмурюсь, не понимая, к чему ведет Персефона. Богиня тянется к яркому цветку. Он склонился под своим весом, а на сочных лепестках лежат капли дождя, что прошел несколько часов назад. Персефона вдыхает густой аромат и улыбается, прикрывая глаза.

– Действие наших сил на людские души я всегда представляла как посадку дерева. Мы зарываем зернышко в землю, поливаем его и подпитываем, но трава и кустарник, растущие рядом, не исчезают. Они остаются там, как и прежде, просто теперь становятся менее заметными на фоне огромного дерева. И когда оно погибает, кустики остаются. Мы не можем перекроить ничью сущность. Боги в силах лишь подтолкнуть в нужном им направлении. Но в конце концов мы сами выбираем, кого любить, а кого ненавидеть, – Персефона пару секунд держит в ладони соседний цветок, лепестки которого засохли на кончиках, и тот вновь наливается силой. – Ты сама выбрала любовь к Пиерону, Клио. Афродита подала тебе импульс, но дальше ты пошла без ее помощи.

Я фыркаю и поднимаю голову к небу. Никогда не размышляла об этом, но, возможно, Персефона и права. Боги словно резчики по дереву: они могут изменять форму, красить в любой цвет, но сердцевина фигурки всегда остается неизменной. Кусаю губы, пользуясь тем, что Персефона отвернулась. До того как она заговорила об этом, я во всем винила Афродиту. Безостановочно кручу кулон, и от этого он нагревается в моих пальцах.

– Только не вздумай сказать подобное при Афродите, – наконец хрипло говорю я. – Она‐то считает себя всесильной.

– Я не вправе тебе советовать, да и советчик в любовных делах из меня так себе, – смущенная улыбка рождается на губах Персефоны, и богиня заправляет за ухо выбившийся из низкого пучка локон. – Но, быть может, пора отпустить свои чувства к Пиерону?

– У нас нет будущего, я понимаю, но…

– Нет, не поэтому. Просто… Я могу ошибаться, но мне кажется, что ты перекладываешь ту любовь, которую испытывала по отношению к Пиерону, на другие отношения. Идешь к любому, кто обратит на тебя внимание, только чтобы не испытывать больше боль разбитого сердца и не быть одинокой.

Я мучительно краснею, сразу же понимая, про что говорит Персефона. В те годы, когда Зевс перестал общаться со мной, я начала видеться со многими мужчинами, только бы забыть о нем. После подобных встреч я чувствовала себя такой грязной, что хотелось содрать с себя кожу. Помню, как рыдала каждый раз, как они уходили, и сбегала на Олимп, чтобы затеряться в бескрайних рощах.

В одну из таких прогулок я случайно встретилась с Персефоной, которая поднялась из Подземного царства. Сломавшись под гнетом ее доброты и участия, я рассказала ей все. Конечно же, ни словом не обмолвилась о Зевсе и его холодности, но Персефоне удалось добиться от меня рассказа о всех любовниках, что согревали мою постель, но не душу.

– В те дни я просто хотела забыться, – с трудом подбираю слова я. – Эти мужчины не…

– Клио, Перси! – раздается окрик Аида, и души смертных испуганно вскидывают головы. Страх перед богами так глубоко засел в их сердцах, что, даже умерев, они все равно продолжают бояться нашего могущества и собственной слабости.

Я как никогда рада богу Подземного царства – своим появлением он спас меня от неловкого разговора. Поворачиваюсь в его сторону, как вдруг кто‐то врезается в меня. Не могу сдержать вскрика, когда мое мигом напрягшееся тело обхватывают руками. Паника захлестывает меня, рывком возвращая в прошлое. На меня снова напала тень? На этот раз мне не удастся избежать смерти?

Начинаю биться, пытаясь выбраться из цепких рук и сбежать. Ослабевшее после ран тело и заторможенные от лекарства движения ощущаются мной как трепыхания попавшей в сети рыбки. Но я все равно брыкаюсь и выворачиваюсь.

– Клио, это я! – сквозь стук сердца до меня долетает знакомый голос, и колени подкашиваются. – Все в порядке!

Это не тень.

Я в безопасности.

– Талия, – зарываюсь лицом в волосы сестры и обнимаю ее в ответ. – Я думала, ты вернулась на Олимп.

Я стою только потому, что Талия меня держит. Сердце колотится как сумасшедшее, а горло стискивают непрошеные всхлипы.

– Не могла же я тебя бросить, – ворчит сестра, а потом отклоняется и несильно ударяет меня в плечо. – Почему ты не побежала за мной? Я же кричала тебе!

– О чем ты?

– Я звала тебя за собой, ты мне даже кивнула, – возмущенно раздувает ноздри Талия, и ее обычно изгибающиеся в улыбке пухлые губы сейчас сжаты в тонкую линию. – Потом оборачиваюсь, а тебя нет. Я хотела вернуться, но решила, что лучше позвать на помощь.

– Это был шок. Не думаю, что Клио вообще слышала, что ты сказала, – вклинивается Аид, когда я ничего не отвечаю и лишь крепче сжимаю в объятиях Талию. Бог протягивает мне аккуратный сверток. – Здесь все, что тебе надо. В этом месяце прибыло много душ, поэтому и материала много, не скоро еще закончится.

Я с благодарным кивком принимаю сверток, в котором лежат свиток и чернила. Человеческие инструменты не выдерживают веса истории, которую я пишу, вкладывая в каждое слово частичку божественного. Поэтому мне приходится использовать те, что может добыть только Аид. Мой свиток состоит из измененных чарами лоскутков кожи людей, попавших в Подземное царство, а чернила – на самом деле кровь, по капле от каждого смертного. Даже в самих этих материалах содержится особая история, магия, которая лишь усиливается в моих руках.

– Но мы будем рады, если ты все равно навестишь нас, – широко улыбается Персефона, прижимаясь к боку Аида. Тот сдержанно кивает и приобнимает жену, выглядящую миниатюрной на фоне его высокой и жилистой фигуры.

– С удовольствием, – обещаю я, и Персефона радостно хлопает в ладоши. Она приглашает нас обратно в дом, чтобы выпить чаю перед тем, как отправиться наверх, в мир смертных, и мы все послушно идем за богиней.

Впервые, покидая Элизиум, я не оглядываюсь, чтобы в последний раз увидеть Пиерона. Не обхватываю пальцами кулон. Вместо этого я крепко держу сестру за руку и чувствую, как губы растягивает улыбка.