Футбол помогал мне выпускать пар до самого окончания школы. Все еще не умея контролировать способности, я научилась их прятать. И приложила все силы, чтобы никто не узнал ни о потоках эмоций, ни о странных цветах и реалистичных снах.

Я поступила в Бингемтонский университет: первоклассную государственную школу за двести миль на северо-запад от Нью-Йорка. Впервые мне предстояло жить так далеко от дома – это пугало и притягивало одновременно. Было грустно уезжать от родителей, но я чувствовала, что, покинув дом, смогу построить личность без странностей, которых хватало в моем детстве.

Но я и не догадывалась, каково будет в колледже. Затерянная среди толп студентов, собранных на небольшой территории, я будто попала в торнадо новых идей, эмоций и энергий. Шагая из комнаты в душевую, я всякий раз встречала пять-шесть незнакомых ребят – каждого со своей энергией. Я кивала или здоровалась, и в меня тут же ударяла волна эмоций, а через мгновенье – такой же заряд от другого студента. Страх, тревога, грусть, воодушевление, одиночество – настоящий шквал. Я чувствовала себя огромным камертоном, вибрирующим в унисон с сотнями неуравновешенных парней и девушек.

Помимо эмоций других людей, на меня влияли шедевры искусства и мысли. Красивая музыка, классическая живопись, живая и интересная лекция или сильное стихотворение поднимали мой дух до небывалых высот. Часто я ощущала настолько безудержную радость, что забывала дышать. Но порой, выходя из класса, я сталкивалась со студентом, который был чем-то угнетен, и его состояние сразу ввергало меня в бездну уныния. Это как переходить вброд ручей с постоянно меняющимися течением и температурой – вот вода холодная и бурная, а теперь спокойная, но обжигающе горячая. Не понимая, что происходит, я не могла прекратить эти резкие перепады настроения. Все, что оставалось, – стоять в воде и стараться не утонуть.

На зимних каникулах я вернулась домой, на Лонг-Айленд, и встретила несколько друзей из старшей школы. Мы сняли номер в отеле, где отметили выпускной, и устроились там, потягивая спиртное и делясь впечатлениями о первых месяцах в колледже. Я оказалась в паре с Джоном Монселло – моим давним другом.

Джон – один из самых прекрасных и энергичных людей, которых я встречала. Мы знали друг друга с четвертого класса… Как-то он засунул в мой рюкзак бумажку, где написал, что я ему нравлюсь, и позвал покататься на роликах. Пары из нас не вышло – почему-то я отклонила его предложение, – а вот хорошие друзья – да. Я всегда чувствовала связь с его беспечной позитивной энергией. Умнейший парень в школе, рядом с ним можно было не притворяться и быть собой. В нашей маленькой группе Джон был безоговорочным лидером.

Тем зимним вечером мы с Джоном уютно устроились в углу номера, делясь впечатлениями о Бингемтоне и Беркли, куда он поступил. Было уже за полночь, остальные ребята уснули или разошлись по домам, а мы сидели и болтали – как всегда. Часто наши беседы затрагивали невероятно глубокие темы – с другими друзьями таких разговоров не было. Той ночью мы размышляли о природе существования. Внезапно Джон замолчал и посмотрел на темное небо.

– Как ты думаешь, что происходит, когда мы умираем?

– Ну, – ответила я. – Я знаю, что есть рай.

– Откуда?

– Просто знаю, – я пожала плечами. – Загробная жизнь существует. И я знаю, куда мы отправляемся после смерти.

Джонни взглянул на меня и нахмурил лоб. Вдруг захотелось рассказать ему про сон об Австралии, в котором я видела дедушку, и тех странных вещах, что со мной происходят, но я не стала. Джон улыбнулся и рассмеялся.

– Лора, может, когда стану старше, я тоже буду так думать, – сказал он. – Но я еще молод, и это не особо меня волнует. Сейчас я просто не верю в жизнь после смерти.

Я была не в том положении, чтобы убеждать его в обратном. Наш разговор потихоньку угас, и несколько дней спустя мы разъехались учиться.

Месяц спустя я увидела насыщенный и невероятно яркий сон.

Я находилась в колледже, но не в Бингемтоне, а где-то еще, и была другим человеком. Теряя сознание, я пыталась позвать на помощь, но не могла произнести ни звука. Меня переполняло жуткое чувство, что, если никто не придет на помощь, я умру. Но что бы я ни делала, сознание ускользало.

Затем я внезапно стала собой. Я увидела школьных друзей, скорбно бредущих мимо дверей моей комнаты в общежитии. Они плакали и несли что-то на плечах. Какую-то коробку. Она была закрыта, и я не видела, что внутри, но в этом не было нужды. Я уже знала, что в коробке лежит мальчик. Мальчик, которого мы любили. Наш лидер.

Когда процессия поравнялась со мной, я похолодела от ужаса, потому что знала, что чего-то не сделала или отказалась делать, и теперь друзья невероятно страдали, ведь парень, которого мы так любили, умер.

Потом я проснулась. Села, тяжело дыша, и взглянула на часы на ночном столике. Был полдень. Я схватила телефон и судорожно набрала номер мамы.

– Мам, кто-то умер? – спросила я, почти плача.

– Что? Нет. О чем вообще говоришь?

Я торопливо и кратко пересказала сон и почувствовала те же вину и печаль, что в момент, когда узнала о смерти дедушки.

– Лора, присядь, все в порядке, – сказала мама.

– Нет, мам, не в порядке! – закричала я. – Кто-то умер или скоро умрет! Пожалуйста, не выходи из дома! Не ходи никуда!

Я запаниковала, ведь достаточно хорошо знала эти яркие сны, чтобы поверить в их реальность. Мама поговорила со мной и успокоила. Заверила, что в семье все хорошо. А я провела остаток дня, молясь о том, чтобы телефон не зазвонил. И когда спустя несколько часов никаких плохих новостей не поступило, моя тревога стала понемногу утихать.

В восемь вечера позвонил один из моих школьных друзей.

– Лора, у меня ужасные новости, – сказал он. – Джон Монселло погиб.

* * *

Джон вступил в студенческое братство Беркли и в тот вечер немного выпил. Посреди ночи, около трех часов, кто-то позвонил ему и попросил прийти в дом братства.

– Тебе надо прибраться, новичок, – сказали ему.

Джон отнекивался, говорил, что прилично выпил, чтобы куда-то идти. Но братья настояли, и он, одевшись, на заплетающихся ногах пошел к дому.

Он вычистил все на славу и, когда закончил, вылез через окно пожарного выхода. Ребята из братства часто так делали. Но он оступился и упал с третьего этажа на дорогу.

Никто не видел, как это случилось. Джон без сознания лежал на асфальте, истекая кровью. Его обнаружили лишь несколько часов спустя. К тому времени он был уже мертв.

В отчете судмедэксперта значилось, что Джон умер от потери крови из раны на голове – не из-за падения, просто истек кровью. Его тело нашли в девять утра по тихоокеанскому времени. В Нью-Йорке как раз был полдень, а я очнулась от того кошмарного сна.

Судмедэксперт отметил, что, вероятно, Джон время от времени приходил в себя. Но даже если и звал на помощь, никто не услышал.

Но я – услышала.

* * *

Я была уничтожена. Полностью потеряла самообладание, когда друг позвонил и сообщил о смерти Джона, и проговорилась о своем сне. Я чувствовала лишь тьму и отчаяние. Опасения, что мои способности, мой дар исходят от зла, подтвердились. Я узнала, что Джон в беде, не имея возможности хоть что-то изменить. Почему я видела эти сны, но не могла их использовать, чтобы спасать чьи-то жизни? Что это за нездоровая, ужасная, бесполезная способность?

Узнав о смерти Джона, я в тот же день уехала домой, на Лонг-Айленд. Встретилась с друзьями, и мы навестили мать Джона, чтобы выразить сочувствие.

Конечно, она была расстроена и шокирована. Свалила вещи Джона посреди гостиной и сказала, что мы можем что-нибудь взять, если захотим. Несколько друзей набросились на его майки, книги, диски и даже кроссовки, как стая стервятников. От этого зрелища мне стало совсем плохо. Пожалуйста, остановитесь! Хотелось закричать в голос. Но я ничего не сказала. Просто стояла, чувствуя себя одинокой как никогда.

Следующий день прошел как в тумане. Во время похоронной процессии катафалк с телом Джона медленно проехал мимо его дома – места, где родились все его мечты и надежды. Прощальная месса казалась нереальной – я словно смотрела плохой фильм. Речи о том, каким замечательным человеком был Джон, никак не облегчили мою скорбь – напротив, они словно усилили чувство, что его больше нет. Джон умер. Он не вернется. И в этой толпе несчастных, расстроенных людей, которые любили его, был только один человек, который знал, что его жизнь ускользает, прежде чем это случилось на самом деле. Почему я не могла спасти его?

Испытывая острое чувство вины, я все же решилась рассказать о своем сне, надеясь найти того, кто тоже «знал», что случится с Джоном. Несколько друзей вежливо выслушали меня, но было ясно, что для них вся эта история ничего не значила. В конце концов, это просто сон. А какое отношение сны имеют к жизни и смерти?

Я не видела смысла распространяться дальше и просто смирилась с тем, что чувствовала. Наверное, так все и должно быть. Может, это наказание за то, что я не смогла спасти Джона.

* * *

Мы все должны понять, кто мы и где наше место в мире. Подростком я иногда думала, что необычные способности – часть моего жизненного пути. Я не могла от них спрятаться, не могла перестать видеть и чувствовать необычные вещи и в итоге увлеклась идеей о том, что моя цель – научиться контролировать их и использовать во благо.

Но смерть Джона и тот сон все изменили.

Не может быть, чтобы цель всей моей жизни была настолько болезненной, тяжелой и мучительной. В предвидении не было ничего хорошего.

Я поклялась отвернуться от своего так называемого дара. Он мне не нужен. Я буду жить без него.