Профессор читал лекцию по философии.
— Иммигрировав в 1934 году из Германии в Швейцарию, Иван Ильин уже до конца своих дней жил там. Читал лекции, много писал. Его лекции о русской культуре вызывали у швейцарцев неоднозначный интерес. Многие просто говорили: вы нас обманываете, такого на самом деле быть не может. Слишком невероятными казались его слова о России и русском мировоззрении…
Дверь открылась, и в аудиторию не вошел, а ворвался запыхавшийся Алекс. Как и Даниловне, ему уже почти 20 лет. Он из тех студентов, с которым всегда что-нибудь приключается. Вот и сейчас аудитория тотчас оживилась, ожидая приятного развлечения.
— Извините, пожалуйста.
Профессор строго посмотрел на часы.
— Копылов, вы опоздали на пятнадцать минут.
— На десять. Я приветствовал в коридоре нашего декана.
Студенты захохотали — Алекс не подвел их ожидания.
— Садитесь. Если вы будете таким же бойким и на судебных процессах, из вас получится хороший адвокат.
— Прокурор, — уточнил опоздавший, — Сергей Яковлевич, только прокурор.
И снова волна улыбок. Алекс прошел вверх по ступенькам и сел рядом с Малышкой Юлей. Под всеобщими взглядами они обменялись легким показательным поцелуем.
— А теперь снова попытайтесь перевести все взгляды на меня, — продолжил профессор. — Позволю небольшую цитату из лекций Ильина, прочитанных, кстати, на немецком языке. «У всякого народа своя судьба: он ее носитель, ее созидатель, ее преоборитель». Вслушайтесь в это слово: преоборитель. «Русскому народу предназначено судьбой жить в суровой среде. Безжалостно требует от него приспособления природа: укорачивает лето, затягивает зиму, печалит осенью, соблазняет весной. Она дарует простор, но наполняет его ветром, дождем и снегом. Закалка для русского является жизненной необходимостью, изнеженности он не ведает…»
Алекс изумленно открыл рот и вытаращил глаза. Бывает же так, долго ходишь вокруг и около и никак не можешь найти верное определение, а потом вдруг от другого человека выпрыгивает нужное слово, которое все ставит на место. «Изнеженность» — это и было только что услышанное ключевое слово. Буквально пять минут назад он с ненавистью смотрел на низкие обложные тучи, подсчитывая, что уже две недели не видел на московском небе солнца, и спрашивал себя, что именно заставляет людей не бежать сломя голову из этого безумного климата. И вот оно, это объяснение: «изнеженности он не ведает»…
— Сегодня наши собираются в кафе, — тихо сказала Юля. — Ты как?
— Лучше к тебе, — коротко ответил он, силясь не пропустить дальнейшие слова преподавателя.
— Ну, Алекс.
— Тихо. Потом, — попросил он.
Но ее выдержки хватило лишь на минуту.
— Давай сначала в кафе, потом ко мне.
— Юль, ты же знаешь причину?
— Знаю. Ну есть у меня деньги на кафе. Запишем тебе это в долг, раз ты такой щепетильный. Вон Марик за счет Светки уже и в Турцию скатал и ничем не заморачивается. А ты из-за десяти баксов проблему делаешь…
Вместо слов он махнул головой, что можно было трактовать и как знак согласия.
Два года Алекс и первые красавицы их группы существовали полностью в параллельных измерениях. Улыбаясь и благосклонно кивая на шутки придумщика Копылова, они тем не менее близко его к себе не подпускали. Для Алекса, который сам обычно старался держаться от всех на дистанции, такая ситуация явилась непривычной и загадочной. Он долго не мог понять, в чем тут дело, пока ребята-однокомнатники по пьянке не объяснили ему, что все дело в его статусе: почти детдомовец, без кола без двора, с непонятным источником средств к существованию и отсутствием друзей из прошлой жизни — он внушал сокурсникам большие сомнения относительно самого себя. Первое время среди «братков» было даже что-то вроде тотализатора: спорили, сколько месяцев и семестров Копылов в их институте продержится.
Чтобы еще больше подразнить богатеньких Буратино, Алекс несколько раз подъезжал к институту на зацепинском «опеле» и невзначай подсовывал одногруппникам фото, где он был снят с карабином на фоне камчатских медведей или на борту парусной яхты в заливе Петра Великого. На вопрос же: «Как ты там оказался?» неопределенно махал рукой:
— Предложили сняться для рекламы туристической компании, я и согласился.
— И где можно увидеть эту рекламу? — настойчиво допытывались «братки».
— А нигде. Пока я там вояжировал, турфирма разорилась и лопнула.
— А машина чья у тебя?
— Да так, знакомый дал на пару месяцев побомбить по Москве, чтобы я совсем с голоду не умер.
Потом еще была «утечка информации» о его зарабатывании денег на компьютерных сайтах и несколько случайных встреч с однокурсниками на театральных премьерах и в модных кафешках, где Алекс появлялся с рыжеволосой Клавой и другими подружками, и общественное мнение факультета окончательно вынесло приговор, что Копылов та еще штучка.
Малышка Юля принадлежала к разряду «братков». Дочь новосибирских предпринимателей средней руки, она жила на съемной квартире на окраине Москвы, куда к ней частенько наведывался некий новосибирский жених, но к третьему курсу жених умотал в Канаду на ПМЖ, и Малышка на пару месяцев оказалась совершенно безутешной.
Тут и случилось им как-то с Алексом разговориться тет-а-тет, когда Копылов невзначай со смехом признался, что главной жизненной проблемой для него является кормежка — в интернате и в деревне у бабушки всегда кормили автоматом, в кафе харч так себе, а те два обормота, живущие с ним в комнате, нормально готовить не любят и не хотят, ему же самому регулярно на троих готовить тоже влом. Сам того не предполагая, Алекс своим рассказом напросился к ней в гости на домашний обед. Юлю вряд ли можно было назвать властительницей мужских грез: маленькая, чуть смуглая (гены бабушки-армянки), с мальчишеской широкоплечей фигуркой. Зато в отличие от своих товарок она не курила и действительно умела хорошо готовить.
Настороженное отношение к нему «братков» сделало свое дело: три обеда подряд Алекс вносил свою долю в их с Юлей «домашнее» застолье лишь шампанским и тортом, и после часовой непринужденной беседы, несмотря на ее призывные взгляды, аккуратно ретировался на свою панцирную койку в студенческое общежитие. И Малышке Юле в конце концов пришлось роль напористого, бесцеремонного ухажера взять на себя. После четвертого обеда она вышла провожать его в прихожую и, выждав момент, когда он совсем потеряет бдительность, пригнула цепкими ручонками его голову к себе и влепила долгий поцелуй со всеми оттенками, на какие была способна: энергичным, нежным, сладострастным, отдающим инициативу и снова берущим ее обратно, дразнящим и многообещающим… В тот вечер в общагу Алекс, естественно, уже не вернулся.
Самым удивительным и по-своему приятным в их романе было то, что каких-то слов о любви они не произносили, то есть совсем ничего. Как-то неловко было после двух лет знакомства и зная о предыдущих пассиях друг друга. Они словно перепрыгнули эту ступеньку, сразу перейдя к почти семейным отношениям. Точно так же они продолжительное время скрывали свою связь и от одногруппников, чтобы потом поэффектней можно было бросить в их сторону:
— Ну да, мы уже три месяца вместе. Кто ж виноват, что вы ничего не видите?
Ничто не помешало теперь Копылову стать своим среди «братков». Он даже не очень отнекивался от совместного с ними времяпрепровождения, просто предпочитал наказывать их по-своему: посидев рядом полчаса, начинал неудержимо зевать, извинялся, закрывал рот и все равно зевал. Признать, что с ними может быть скучно, никто из их компашки не пожелал, и утвердилась версия, что у «бюджетника» просто не хватает ресурсов для посещения дорогих ресторанов и ночных клубов.
Алекс против такой версии не возражал, даже поддерживал ее, не видя в чрезмерных расходах ничего, кроме дешевых понтов. Постоянно думая о будущем, он постепенно начал создавать себе стартовый капитал и находил в этом даже некоторое удовлетворение. В 1998 году у него на банковском счету уже лежали две тысячи баксов, которые во время августовского дефолта в одночасье превратились в весьма солидную сумму. Год спустя эта заначка возросла еще больше.
Юля, ничего не ведая про его планы, замечала лишь крайнюю бережливость своего бойфренда, осуждать не осуждала, зато везде пыталась заплатить и за себя и за него, что служило у них причиной постоянных ссор.