Ляна вышла за ворота вместе с Яшкой, тот о чем-то переговорил на цыганском со старшим братом, тот бросил на Ляну любопытный взгляд и открыл дверцу новенькой «Приоры». Или просто настолько чисто вымытой, что капот блестел на солнце, словно золотой слиток. Да, автомобиль был выкрашен в цвет золота, хозяин одет дорого и модно и внешне на цыгана походил мало. Скорее, высокий русский богатырь, загоревший дочерна где-то на южном море. И с Яшкой у Тагара было общего мало, вот тот выглядел типичным цыганенком. Кареглазый, с копной смоляных кудрей и низкорослый.

— Привет. Куда едем, красавица? — с улыбкой спросил Тагар, когда она устроилась на переднем сиденье.

— Усадьбу Фандо знаете? Мне нужно заехать ненадолго, потом в город, в центр.

— Кто же не знает дворец Жоры Фандо, — с усмешкой заметил Тагар, а Ляна насторожилась. «Спросить, откуда знает мужа? И что за ухмылка такая? Что-то не поделили? На вид он младше Георга лет на десять, с чего вдруг такая фамильярность?» — подумала она.

— Знакомы с моим мужем? — как можно равнодушнее задала вопрос Ляна.

— Работал у него на стройке. Давно, правда. Сейчас у меня свой бизнес, — с гордостью ответил Тагар. — Как он поживает?

— Георг погиб, — Ляна старалась говорить спокойно. — Разбился на самолете четыре дня назад.

— Вот, как… слишком уж жестко. Ты прости, я не знал.

— Что — жестко? У вас с ним был конфликт, Тагар?

— Твой Жора выгнал меня с работы, я не сам ушел.

— За что?

— Сказал, за халатность, — вновь усмехнулся Тагар. — Даже разбираться не стал. Только я не в обиде, не подумай. Даже благодарен ему. Если б не остался без работы, так не было бы своего дела. А так — восстанавливаю и продаю автомобили, нам хватает. Как тебе с ним жилось? Обижал?

— Почему спрашиваешь? — перешла и Ляна на «ты».

— Так он с людьми, как с собаками, только что не пинал. Но платил хорошо, вот никто и не уходил по доброй воле. Сложный человек. Был. Но не буду больше плохо. Вижу, любила его? — Тагар посмотрел на Ляну, как ей показалось, с удивлением, и тут же отвернулся. — Не хочешь, не отвечай. Можно и не о нем говорить. Я молчать в дороге не люблю. Что тебе рассказать?

— О своей семье, — попросила Ляна для того, чтобы молчать и слушать. И ничего не говорить самой.

«Что я еще не знаю о муже? Я слова дурного от него не слышала, а он, оказывается, с людьми обращался, как с собаками. Какая-то чушь получается. Не может один человек быть таким разным. Я же его порой доставала, видела, как он взбешен, но Георг всегда уходил молча в другую комнату, чтобы остыть. Потому что не мог обидеть любимую женщину? Но и с другими людьми он при меня вел себя корректно. Сдерживался? Если правда то, что он был таким, то встает вопрос — а не достал ли он кого-то так, что человек не выдержал и убил? Господи, какая идиотская мысль — убил бы здесь, зачем лететь в Германию, каким-то образом портить самолет или подкупить персонал… в общем, быть того не могло и точка. Ну, почему я сама не могу понять, что там произошло?! Ничего не вижу, ни картинки, ни подсказки! Птицы, как сказала Настя, не вариант, не верю!» — в отчаянии подумала Ляна и замерла в надежде, что проявится как-то тот голос, который нечасто, но вмешивается в ее мысли.

Но услышала она только вопрос Тагара.

— Настю давно знаешь?

— Виделись четыре года назад на похоронах Любы, — машинально ответила Ляна, все еще думая о муже.

— А меня в то время не было в селе. Ездил к другу в Серпухов. Люба была сильная шувани и Настю любила. А ты как попала на похороны? Знала Любу?

— Я ее правнучка, Тагар. Мой отец — Шандор Бадони.

— Вот это поворот! Что же ты не стала шувани? Яшка о твоих способностях трещал полчаса без остановки. Как ты его заставила труп Сабитова показать. Я думал — врет. Он всегда врет. Но то, что ты цыганка, не сказал.

— Хорошо знаешь Сабитова, Тагар?

— Так мы одноклассники!

— Значит, знаешь и Валевского… Они дружили?

— Тебе зачем? — покосился на нее Тагар.

— Недавно случайно познакомилась с Алексеем, ну и с трупом Сабитова.

— И что? — вновь с настороженностью задал вопрос Тагар. «И куда только твоя разговорчивость делась, друг?» — усмехнувшись, подумала Ляна.

— Алексей упоминал эту фамилию, я запомнила, что такого? — небрежно заметила она. — Не хочешь, не отвечай, не суть важно.

— Сабитов всегда Лехе завидовал, хотя тот — сирота, родители погибли, жил со старой бабкой. Чему тут завидовать? Сабитов его постоянно задирал, он со старшими общался, иногда Леху били. А потом Валевского стал тренировать Акимов, самбо. После этого к нему никто не лез. Я давно Леху в селе не видел, он после школы год жил, бабку свою и деда соседского, который его тоже воспитывал, похоронил, потом ушел в армию. Дальше ничего не знаю. Наверное, к Шульге только приезжает. Это бывшая директриса школы. Она как бы родная. Хотя, не родня, конечно, по крови. А Сабитов одно время сидел, потом с каким-то типом из города связался, вроде как его правая рука, как сам сказал. Что за шишка, не знаю, но Равиля просто распирало от важности, когда хвастался. Мне-то наплевать, по мне, так Равиль просто шавка бандитская. Но бывшие его дружки к нему теперь с уважением. Теперь хоронить будут с музыкой. Собаке собачья смерть, не жалко, — повторил он слова сестры. — А как ты с Лехой сошлась?

— Случайно, я же сказала. Считай, познакомились и разошлись. Как в поезде, в купе, знаешь — попутчик, — ответила Ляна, сама себе не веря.

— Фандо твой молодец, какую дорогу построил, автобан прямо, — сменил, слава богу, тему разговора Тагар. — Глянь, там машина у ворот машина полицейская.

— Это машина следственного комитета, — присмотрелась Ляна к надписи по красной полосе.

— Один фиг — менты. Я встану здесь, за деревом, дойдешь? Подожду.

— Проблемы? Тогда езжай обратно, до города доберусь на такси. Спасибо, Тагар, правда, езжай.

— Нет у меня никаких проблем! Могу дождаться. Но если хочешь — уеду, — торопливо добавил он.

Ляна кивнула.

Тагар лихо развернулся на дороге, раскидав щебень с обочины, и на хорошей скорости рванул прочь.

* * *

Сотник не находил себе места, отпустив Ляну с цыганенком Яшей. Кем бы ни была у пацана сестра, доверять на сто процентов ему он не мог. Не было у Михаила предубеждения простив цыган, но беспокойство за Ляну (в ее-то состоянии) не ослабевало. Отпустить-то отпустил, а в мыслях держал чуть не каждый их с Яшкой шаг, прикидывая по времени, где они, дошли ли. Он надеялся, что Ляна позвонит, как только доберется до Жуковки, но уже все сроки прошли, а звонка он так и не дождался. Потом сообразил — телефон-то у нее в усадьбе. Вот туда доедет…

Наконец подтянулась опергруппа, он «передал» им труп Сабитова и, особо не надеясь на свою память, двинулся в сторону дач, где оставил машину. Желание посмотреть на Валевского подавил в зародыше — Ляны в Жуковке уже быть не должно, да и что ему этот мужик? Не он его объявил в розыск, дело Валевского для Сотника — десятое в списке, весь интерес только в одном — что его связывает с Ляной? Ревнивый такой интерес, нездоровый.

До дачи добрался на удивление быстро, так же быстро домчался до поворота на Жуковку, проехал еще полкилометра и… свернул к усадьбе, надеясь застать там Ляну.

Уже подъезжал, когда позвонила Юля. Владельцем авто с фотографии, сделанной цыганенком у ворот Сабитова оказался Марк Леонидович Эпштейн, ювелир. Умница девочка узнала не только имя, но и номер телефона, домашний адрес и адрес мастерской. А в дополнение — семейное положение и количество детей. Он скинул данные Страхову, чтобы тот наведался к ювелиру. Было подозрение у Михаила, что Эпштейн рассчитывал приобрести и крест, но, как вариант, они с Сабитовым не сошлись в цене. Или же у того был на примете еще один покупатель, более выгодный.

Слабая, но версия — мог ювелир решиться на убийство ради обладания цыганской реликвией? Вполне…

Машина следственного комитета возле ворот усадьбы Сотника удивила. Еще большее удивление вызвало неожиданное появление из калитки полковника Рожнова. Начальство было «при параде», то есть в форменном кителе с орденскими планками на груди.

— Здравия желаю, товарищ полковник.

— И тебе не хворать. Миша, Ляна в доме, недавно ее привез к усадьбе кто-то чужой. Я думал, ты с ней весь день будешь, — с упреком произнес Рожнов.

— Я дожидался группу возле тела. Вы не сказали, что едете сюда, когда я звонил, — в том же тоне ответил Сотник.

— Официально ты работаешь с завтрашнего дня.

— А вы здесь с официальным визитом?

— Почти. Не стал тебе говорить вчера, но с Георгом мы знакомы давно. Не сказать, что отношения были дружескими, скорее, деловыми. Впрочем, неважно. Пришло заключение по авиакатастрофе. Не поверишь — птицы. Стая птиц, и людей нет в живых! Чудом выжила девочка, дочь Ляны. Была в реанимации, шансов почти ноль, поэтому матери сказали, что погибли все, кто был на борту. Когда Ляне пытались сообщить, что ребенок выжил, на связь она уже не вышла.

— А что, у них там принято скрывать правду от родных?! — зло выговорил Сотник, вспомнив, в каком состоянии была Ляна.

— Не ко мне вопрос. Странно, что Ляна восприняла новость спокойно. Сказала, что уже знает. Но откуда?!

— Видимо, узнала по своим… каналам, — усмехнулся Сотник.

— Ладно. Жду завтра подробный доклад. Что по аферам с квартирами?

— Похоже, Ляну похитили и вывезли в лес двое из погибших преступников. Есть свидетель, находится сейчас в больнице в Жуковке под надзором местной полиции.

— Почему под надзором? Кто он?

— Валевский Алексей Львович. Был объявлен в розыск по убийству женщины, потом признан погибшим…

— Как так?

— Имитировал свою смерть, сжег машину, пытался бежать. Долгая история, Петр Никитич. Его дело не в нашем районе, в Железнодорожном. Завтра узнаю подробности. Я пойду в дом, раз уж я не при исполнении, — попросил Сотник, в нетерпении поглядывая на открытую калитку. — Ляна сегодня улетает в Дрезден. Хотелось бы с ней…

— С ней летит Тарасов, ты нужен здесь. Закрывать нужно дело по квартирам, а главарь не найден. Иди. Завтра утром жду на рабочем месте, — приказал Рожнов и открыл дверцу автомобиля. — Да, а что там за история с пожаром? Ограбление?

— Похоже, — коротко ответил Сотник.

— Ляна заявление писать собирается?

— Пока нет.

— Ну, значит, и дела нет, — развел руками полковник. — Их, богатых, не поймешь. — Добавил Рожнов с усмешкой.

А Михаил вдруг подумал, что были между Георгом Фандо и полковником какие-то разногласия, слишком уж недоброй показалась ему ухмылка начальника.

* * *

Когда они вышли из дома Арсения и Веры, Юля подумала, что сейчас уж точно они с Сокольским распрощаются навсегда. Он выглядел не то, чтобы растерянным, скорее притихшим. Словно прибыл с другой планеты, привычный мир изменился за время его отсутствия, а что делать в этих реалиях он не знает. Молча прошли два квартала, потом дружно свернули за угол, так и дошли до того магазина, где встретились. Юля остановилась, не зная, что сказать. «Пока, увидимся» или все же спросить, что с ним?

— Ты не передумала идти к моей бабушке? — как показалось, с сомнением, спросил Григорий.

— А должна была? Или у тебя поменялись планы?

— Нет! — вдруг испугался Сокольский, получилось у него до того натурально, что Юля рассмеялась.

— Гриша, ты чего так… притих? — нашла Юля наконец подходящее слово, чтобы описать его состояние.

— Не поверишь, я впервые столкнулся с такой семьей. Ответственно заявляю, таких детей не бывает. Ведь Вера ни разу не повысила голос, да и зачем бы ей? Послушание безукоризненное! И в то же время, дети не зашуганные, подвижные, шумят, но как-то по делу что ли… шум получается естественным, от игры, а не потому что просто колотят дурью палкой по чему-нибудь.

— Какие-то сравнения у тебя странные, — заметила Юля.

— Никакие не странные! Это, выходит, в нашем дворе дети… странные. Каждый день выходят на прогулку двое малолеток и дуром лупят по опоре горки металлическим прутом. Или песком кидаются друг в друга с дикими воплями. До тех пор, пока младший не начинает голосить. Они — братья, разница года в два, не больше. Оба — дошкольники. Мать на крик выбегает, старшему затрещину, младшего за шкирняк и домой. Вроде бы все, угомонила. Так старший чудик берет прут и опять колотить. И так час-два, не прекращая. Думаешь, утрирую?

— Не знаю, Гриша, не сталкивалась с таким, у нас двор тихий.

— Ну, значит, нам так повезло. Жильцы двух домов собрались как-то, коллективную жалобу накатали участковому. Толку — ноль. Из опеки пришли к ним домой, все в норме — семья полная, отец работает, в квартире чисто. Правда, квартира размером с кладовку, да и та в ипотеке. Зато две машины во дворе. Поговорили с мамашей, и этим ограничились.

— А что другие дети? Так же себя ведут?

— Почти. Только что палками не лупят, но кричат все. Но когда эти двое на площадке, больше никто не выходит гулять, родители не выпускают. Старшего из братьев боятся даже взрослые. Что из него вырастет? Ладно, Юль, я просто в хорошем шоке от детей Веры. Чего мы стоим? Идем, бабуля заждалась.

— У тебя есть сестра или брат?

— Нет. Так получилось, — вдруг помрачнел Сокольский.

«Вот зачем я иду к его бабушке? Мне нужно поговорить о цыганах, что, прямо при ней? Или потом все же придется идти в кафетерий, чтобы ей не мешать?» — Юлю, хотя она и кивнула, соглашаясь, вновь одолели сомнения.

— Бабушка точно будет рада гостям? — уточнила она.

— Увидишь, — усмехнулся Григорий. — Пришли, заходи. — Открыв дверь подъезда магнитным ключом, он пропусти ее вперед.

— Юля, вы не притронулись к варенью, а между тем, фейхоа — ягода для наших мест экзотическая.

— Бабуля вырастила куст сама, — добавил Григорий с гордостью.

Юля за столом чувствовала себя лишней: внук и Ида Ефимовна, как он представил бабушку, перекидывались непонятными ей фразами о каких-то людях. Уже после короткого диалога Григорий пытался объяснить Юле, кто есть кто, но она быстро запуталась — всех их было множество, и все они были как-то между собой связаны: родственно, дружески или по-соседски. Она перестала вникать в смысл этих диалогов, молча пила остывший чай (кстати, по вкусу — трава травой) и ждала, когда они наговорятся.

Относится терпимо к людским слабостям ее научил отец Арсений. Сейчас перед Юлей сидели два человека, любившие посудачить. Странным было то, что один из них — молодой человек, а никак ни скучающая в одиночестве старушка, дорвавшаяся до «благодарных ушей»: говорила в основном Ида Ефимовна, Гриша лишь изредка вставлял пару фраз. При этом, бросая на Юлю извиняющийся взгляд, он слушал бабушку, похоже, внимательно и улыбался искренне.

Вопрос о варенье застал Юлю врасплох, мыслями она уже успела «уйти» в другие реалии, в частности, вдруг в голову пришла идея взять с собой в табор Сокольского. Причиной такого решения стал факт его очного знакомства с Настей Баркан. То есть, дорожка к ней была им протоптана, да и не так страшно соваться одной к цыганам, которыми тебя пугали в детстве.

— Спасибо, Ида Ефимовна, я сейчас попробую, — Юля положила одну чайную ложку варенья в хрустальную розетку, которая стояла рядом с ее чашкой. Варенье и впрямь оказалось вкусным, Юля даже зажмурилась, до того хорошо «зашел» ей этот землянично-ананасовый вкус. Заметив лукавую улыбку на лице бабушки Григория, она смутилась, но та пододвинула ей ближе вазочку и кивнула — мол, бери еще. Наполнив розетку, Юля попросила еще чаю.

Куда-то делись напряженность, смущение и досада от потерянного зря времени. «Когда чувствуешь с человеком неловкость, прежде всего пойми — не в тебе ли причина», — сказал ей однажды Арсений, когда она пожаловалась, что трудно сходится с незнакомыми людьми. Так и есть, будь она сама проще…

— Юля, Гриша признался, что вы интересуетесь жизнью цыган? Признаюсь, он меня заинтриговал. Можно узнать о причинах такого интереса? — Ида Ефимовна сделала вид, что не заметила, с каким упреком смотрит на нее внук. А Юля поняла одно — болтун Сокольский успел поделиться темой с бабушкой, пока они вдвоем были на кухне.

— Бабуля, Юле информация нужна для работы, — попытался он сгладить свою вину, которую несомненно чувствовал.

— Вот как! Юля, вы — журналист? Или блогер, как мой внук, прости господи за ругательство? — вздохнула та.

— Я работаю в Следственном комитете, в информационном отделе.

— Вот! — Ида Ефимовна с торжеством посмотрела на Сокольского. — Профессия, достойная уважения! А ты…

— А я, бабуля, блогер, — со смешком произнес Григорий и подмигнул Юле. — И тем не менее, видишь, понадобился такому важному сотруднику органов. Юля, не обращай внимания, у нас давний спор о роде моей деятельности. Что ты хотела узнать?

— Меня интересует тайна, связанная с Любой Бадони. У тебя в статье лишь намек на нее. Что конкретно ты имел в виду?

— Наверное, я начну с самого начала, что б ты поняла, как я вообще взялся за тему, которая совсем не моя. Ты читала в блоге истории, которые рассказал мне бывший дознаватель НКВД?

— Да, пару постов. Но ты ушел от этой темы… почему?

— Из-за его родственников. Его звали Кравец Игнат Михайлович, правда, отчество свое он так и не вспомнил, я узнал позже. Не поверишь, но как только я опубликовал два рассказа, на меня вышла его дочь и запретила публикации. Впрочем, не это важно. О Любе Бадони, точнее, о ее молодости, мне рассказал Кравец. Люба родилась не там, где прожила жизнь. Ее табор — кочевники, а она была старшей дочерью баро. Кравец был дознавателем в деле об убийстве русского парня, в которого была влюблена Люба. Ей тогда было четырнадцать, парень жил в селе, возле которого стоял табор. Село называется Пенкино.

— Это где?

— Заречный район. Табор стоял на берегу Агатового озера. Оно длинное, два километра, а на другом конце — Жуковка. Слушай, у меня на диктофоне есть запись разговора с Кравцом, может быть, лучше тебе прослушать? Так легче будет понять, какая инфа тебе нужна.

Юля на миг задумалась. Попросить сбросить на телефон, прослушает дома? Или же…

— Инфа! Дурацкое словечко из твоего лексикона, внук! Включай запись, не томи! — прервала ее мысли Ида Ефимовна.

Юля поняла, что скоро покинуть этот гостеприимный дом ей не удастся.