Пока все складывалось удачно. Рыбак оказался не просто абы кто, а житель Жуковки, даже можно сказать сосед — дом Петра Михайловича стоял на той же улице, что и хата, где вырос Алексей. Только вышел небольшой казус: дядя Петя Леху узнал, а вот он его — нет. Когда лодка причалила к мосткам, глубокий старик, как показалось Валевскому, хрипло крикнул ему: «Леха, ты, что ль? Залазь, прокачу!». Напрямую задать вопрос, кто ж ты такой, Алексей не решился, дядька, засмеявшись, представился сам — дядя Петя я, Самохвалов, не признал? Ну да, постарел, видать, я сильно, — расстроился тот, но тут же к нему вернулось хорошее настроение. Он даже не спросил, куда его везти-то? Заработал веслами по направлению к Жуковке, треща без умолку. Пока добрались до деревни, Валевский узнал все новости, какие показались дяде Пете важными. Потом добавил: «У нас-то все, тьфу-тьфу, нормально, а вот у цыган наших беда за бедой. Прямо мор напал, косит старуха молодых без разбору — девка ты иль парень. Шувани ихняя, Настя, говорит, мол, порчу навели на табор. Только думается мне, что не порча тут виновата, а убийства это. Не сами они вешаются да травятся, помогают им. Потому что все, как бы самоубийцы, носят одну фамилию — Бадони. Во так-то. Вот и думай, с чего бы так? Месть тут кровная, не иначе, — выдал дядя Петя, а Алексея вдруг как жаром обдало — Ляна тоже Бадони! И с ней беда за бедой. Хотя и не живет в таборе, но отец отсюда!

Алексей спросил про полицию — должны же расследование провести. «Какое расследование? Самоубийцы же молодежь эта, не криминал какой. Но вот наши-то никто не верит, хоть тресни. С другой стороны — вроде, чужие какие в селе замечены не были, кто ж орудует? Свои, что ль? Не, не может такого быть! Мы с цыганами после той драки в двенадцатом году живем мирно. А полиция знаешь, о чем толкует? Мол, запрещенку потребляет молодежь, вот крыша и едет». Алексей спросил, много ли цыган с фамилией Бадони в таборе? Дядька вдруг примолк и так подозрительно на него уставился, что Валевскому стало не по себе. А затем задал вопрос, не знает ли он, Леха, кого из погибших? Может, учились вместе?

До Алексея не сразу дошло, что и его, почти сорокалетнего мужика, Самохвалов приписал к молодежи. Не стал он разговор на цыганскую тему поддерживать, да и Жуковка вон уже показалась.

Вскоре причалили к мосткам, которых раньше в этом месте не было. Первое, что Алексей заметил, когда вылез из лодки — в ряд построенные новые дома за высокими заборами.

— Городские здесь дачи понаставили. А че? До реки — сто метров, пляж у них там свой, песок привезенный. А то нашего им мало! — хохотнул старик. — Опять же, лес грибной с этой стороны, красота и свежий воздух. Иной день пылят джипы разные по главной улице села один за другим, все собаки в рассыпную! Но есть и плюс! Бабы наши некоторые там на работу пристроены — уборка да готовка на них. А мужики, которые постарше — сторожа. В селе работы почти никакой, кто в город на заработки, а кто ушлый больно — к богатеям в прислужники. Ты-то у нас кто, Леха, богатей? Или так, торгаш помельче? — хитро прищурился старик.

— По-разному бывало, дядя Петя.

— Ну, понятно. Сейчас, гляжу, не лучшие времена у тебя, — вздохнул тот. — Можа, к фельдшеру сначала отвезти? Что с рукой-то? Подстрелили? Иль об сук оцарапался? Дюже бледный ты, кровь вон на рукаве, я ж вижу… А мотоцикл тута мой, — кивнул он на укрытый ветками старый «Иж».

— Подбрось меня к дому Шульги, — попросил Алексей.

— Как хошь, сидай в люльку. Демидовна дома, проезжал, видел. Болеет она, давлением мается. Знаешь, кто доктором у нас на участке? Варька, моя внучка. Да ты ее не помнишь, она пигалица была, когда ты уехал. Хорошая девка, добрая, сочувственная. Люди ее любят. Ты женат, нет?

— Женат, сыну пять лет.

— Жаль. Сосватал бы тебе Варюшу, — улыбнулся Самохвалов.

За треском мотоцикла Алексей не расслышал больше ни слова, только кивал, чтобы не обидеть старика. Люльку трясло на каждой выбоине, у Алексея разболелась голова, вновь заныла рана. Хорошо, ехать было недалеко.

Он увидел Шульгу сквозь узорную решетку забора, она сидела на лавочке у крыльца. И у него сжалось сердце, так она постарела. А ведь был он у нее всего пару месяцев назад…

— Демидовна, смотри, кого тебе привез, — заглушив мотор, зычно крикнул Самохвалов.

— Лешенька…

— Здравствуйте, Ульяна Демидовна, — Алексей обнял ее. — Примите?

— Давай в дом. Петр Михалыч, зайдешь?

— Нет, поеду. С рыбалки пустой вернулся из-за Лехи, старуха моя ругаться будет. Поеду выяснять отношения, — отказался Самохвалов и оседлал мотоцикл.

— Ульяна Демидовна, мне помощь ваша нужна. Давайте поговорим здесь.

— Тогда присаживайся. Есть хочешь? Подожди, принесу пирожки.

— И вашего квасу, если можно, — с улыбкой попросил Алексей.

Он съел всего два пирожка с капустой, а успел вкратце рассказать все. Хотел упомянуть, что беспокоится за Ляну, но что-то остановило, не стал.

— Теперь меня ищут. И бандиты, и, скорее всего, полиция. Я хотел сбежать в Армению, но передумал. Не хотел я никого убивать, резко дверь открыл, а женщина за ней стояла. У меня к вам просьба, Ульяна Демидовна. Мне нужно несколько дней, пока Гафица, поняв, что я жив, не напишет заявление в полицию. Тогда меня объявят в розыск…

— Лешенька, наверное, уже поздно. Приходил ко мне на днях Саша Дронов, наш участковый. Ты его должен помнить. Спрашивал о тебе, ты уже в розыске по подозрению в причастности к убийству Гафицы Тамары Ивановны. Он так сказал.

— Та женщина, получается, родственница Гафицы… Логично, кому он мог еще доверить пацана!

— Ты должен пойти в полицию, Леша. Другого выхода я не вижу. И тебе срочно нужен врач.

— Так-то я для всех умер, Ульяна Демидовна, сгорел… Придется воскреснуть, вы правы, не набегаешься.

— Права, Алексей. Скрываться от полиции — не вариант.

* * *

Ляна растянулась на песке не без умысла. Она понять не могла, почему Сотник относится к Валевскому так агрессивно, даже не пытаясь этого скрыть. Прямо в лице меняется при упоминании ее нового знакомого, да и кулаки сжимает непроизвольно, пусть и на мгновение, но крепко. Будь Леха перед ним, наверняка получил бы в зубы. Только за что?!

Как она и рассчитала, после ее вопля Сотник бросился к ней. Взгляд озабоченный, в глазах чуть не ужас. И опять же — все эмоции почти неуловимы, как ластиком кто стирает — только что, кажется, беспокойство на уровне паники, и тут раз — и равнодушная маска. «Встать сможешь?» — бросил небрежно, но руку подал. Она схватилась, чтобы хоть какую-то картинку увидеть, думала — может быть, сталкивались эти двое, оба же из Жуковки. Вот сейчас бы сценку из прошлого… А сюжет нарисовался умилительный, но совсем на другу тему — толстенький щенок бежит рядом с Сотником, то и дело задирая мордаху вверх, чтобы поймать взгляд хозяина.

Собака и тот Сотник, которого она помнила, никак не складывались вместе. Не то, чтобы Михаил не любил животных, но заводить не стал бы точно — когда им заниматься-то, если утром чуть свет из дома, а обратно только к полуночи. Голодный, заброшенный питомец, почти такой же, как сам хозяин.

Выходит, другой Сотник теперь ей друг (точно друг, тащит же на руках, не бросил), а не тот, влюбленный и сильно занятой. Этот жестче с человеком, даже с ней, а ласков только… с псом. «Чем больше я узнаю людей, тем больше мне нравятся собаки», — пришла на ум известная фраза.

Ляна вдруг испытала приступ ревности — ладно бы вместо нее женщину какую полюбил, а то — псинку…

«Пора заканчивать спектакль, сейчас подъем круче будет, уронит еще», — подумала Ляна.

— Поставь меня на землю, Миша, — попросила она.

— Как нога? Не болит? — думая о чем-то своем, спросил Сотник, но ее на землю опускать не торопился.

— Нет. Я могу идти сама. Просто оступилась.

— Давай пока без подвигов, обопрись на мое плечо и пошли. Нормально?

— Да, но я сама справлюсь, спасибо! — Ляна в подтверждение своих слов сделала пару шагов. — Так ты не ответил — ты завел щенка?

— Его зовут Алтай, полковник подарил еще до того, как я подписал контракт. Полтора года он у меня жил, сейчас опять у них на даче. Заберу на днях. Ты мне скажи, лететь не передумала? Давай пару дней переждешь?

— А что изменится за пару дней?

— Возможно, что-то станет известно по официальным каналам. Если там есть подозрение на криминал, то, пока идет следствие, тела не отдадут. Прости, что я так прямо, но ты рвешься в бой, не зная последствий. Ты будешь там одна, я с тобой в ближайшее время поехать не смогу. Тебе нужна будет помощь. Как ты одна?

— Справлюсь, Миша. И не одна я, со мной будет Тарасов. Нет, я лечу и точка. Рейс вечерний. Геннадий заедет за мной на Набережную в семь. Так что мне сейчас нужно быстренько в усадьбу, кое-что собрать, переодеться и — в новую квартиру. Там паспорт. Я вспомнила, что сумку, с которой я вернулась со сделки, я повесила на крючок в прихожей. Паспорта в ней, оба, портмоне с картами и наличкой, маленький блокнот с номерами телефонов и адресами, всякие мелочи… Мобильный я, помню, вынула сразу, взяла в комнату. Звонила в Дрезден начальнику Отто Зоммера, предупредила, что прилечу двадцать первого. То есть, сегодня. Придется позвонить, что задерживаюсь. Только номера телефона у меня теперь нет, остался в памяти мобильного.

— Твой мобильный Ткачев не нашел. Только зарядку. Он, кстати, был уверен, что ты улетела в Германию.

— А сумку он не заметил на вешалке?

— Скорее всего, взял и упаковал. Я бы так и сделал.

— И не полюбопытствовал, что внутри?

— Нет, конечно. Просто решил бы, что ты уехала с другой сумкой, мало ли их у вас, женщин!

Ляна вдруг представила, как чужой мужик берет в руки ее вещи, укладывает их в коробки, возможно, рассматривает фотографии — альбомы оставались на столе… «Где была моя голова, когда я соглашалась на эту сделку?! Зачем было продавать квартиру, когда Георга уже не было в живых?! Это ему было нужно, не мне! Глупая ревность к моему прошлому… Почему я подчинялась мужу? С ним было тяжело, но без него, Любочки и Сани смысла жить дальше нет. И что теперь мне делать с проклятым даром, который вдруг вернулся? Навряд ли я смогу работать с людьми, нет у меня ни сочувствия к ним, ни жалости, ни желания помочь. Впрочем, исключение есть — Валевский. Мне хочется, чтобы он жил. Хорошо жил, без проблем. Только что мною движет: действительно ли добрые чувства или любопытство из-за «подсмотренной» картинки, где мы втроем — я, он, и Сотник? Странная троица… что нас свяжет? Или уже связало?» — Ляна не заметила, что идет уже одна, а Сотник обогнал ее на много шагов. Народу возле избы прибыло, видимо, из города прислали подкрепление. «Как они дорогу нашли? Сотник скинул координаты?» — подумала Ляна и тут увидела их, знакомых призраков. Они стояли немного в стороне от дома. Больше всего она боялась, что хор мертвецов снова затянет свое «помоги». И кроме нее, никто их не услышит.

— Ляна, можешь подойти ближе? — вернул ее к реальности Сотник.

Она подошла, и вокруг все замолчали. Мужчины рассматривали ее, она чувствовала эти взгляды, но сама смотрела только вниз. На земле возле открытой ямы лежали останки пяти тел. Но она «видела» не мертвые тела, а тех, чьи души прошли земной путь в них, сбросив в конце телесную оболочку, словно старую одежду. Она «видела» седовласого старика, симпатичную женщину, двух мужчин средних лет и красивого парнишку. Ей даже показалось, что каждый из них сделал едва заметное движение: старик невысоко приподнял от земли руку, губы женщины тронула улыбка, один из мужчин подмигнул, второй — сдвинул брови «домиком», а парень ухмыльнулся.

Ляна тряхнула головой — видение исчезло, она повернулась к Сотнику и кивнула. Понял ее кивок только он.

Сотник отошел к человеку в защитном костюме, о чем-то с ним переговорил и вернулся к ней.

— Ляна, придется тебе зайти в дом. Посмотри, что-то изменилось с момента твоего бегства?

— Зачем? Конечно изменилось, здесь же ночевал Валевский! — попыталась она отказаться.

— Ты только осмотрись, но ничего не трогай. Особенно бутылки на полу. Здесь еще будет работать эксперт.

— Хорошо.

— Странно, что дверь открывается наружу. Даже наши дачные дома построены по старинке, — отметила Ляна.

— Так здесь не дом, а летняя времянка. Даже печки нет. Зимой сюда не добраться.

— Понятно.

Ляна зашла в сени, потом в избу. Переступила через пустые бутылки, села на кровать и закрыла лицо руками. «Я провела здесь почти сутки. И они стали самыми страшными в моей жизни! Пьяный угар, призраки, голод и жажда. И мучительный страх. Клочки воспоминаний. Помню, что молила о смерти, а меня оставили в живых, да еще и вернули дар. Знать бы, зачем?!» — подумала она.

— Ляна, ничего не видишь по-своему? Может быть, твоих похитителей?

«Вот зачем ты, Сотник, заставил меня зайти в дом! Жестоко, однако, товарищ майор!» — упрекнула его мысленно она.

— Нет, Миша, увы. Но их разглядел Валевский, спросишь у него.

— Обязательно. Ну, ладно, тогда пошли.

— Куда?

— До дачи, там машина, помнишь? Или ты передумала?

— Нет. А как же здесь без тебя…

— Справятся. Я отвезу тебя в усадьбу, потом в город. Мне все равно в комитет нужно.

— Спасибо.

Пока Ляна шла впереди Сотника, не оглянулась ни разу. Они молчали, да и о чем говорить? Ляна чувствовала, как между ними выросла стена, нет, пока тоненькая стеночка из недоверия и недомолвок. И причиной стал Валевский. Ляна понимала, что Сотник ревновал, как никогда не ревновал к Георгу, и это ее пугало. Потому что никаких чувств ни к Валевскому, ни к Сотнику она не имела. Вернее было бы сказать, чувств она не испытывала никаких и ни к кому. Ни жалости, ни сочувствия, ни любви. Не жаль было даже себя — Ляна, вновь обретя способность «видеть», потеряла способность чувствовать чью-то боль. Поэтому ревность Сотника ее только раздражала.

«Я сейчас похожа на робота. На управляемый кем-то механизм. Кем-то, кого узнаю только по голосу. А это значит, что я не живу своей жизнью, меня «тащат». Не удивлюсь, если мои планы улететь сегодня в Дрезден сорвутся», — пришла она к неутешительному выводу.