Сотник вздрогнул от раздавшегося звонка мобильного, он был уверен, что сигнал в этом месте не ловится. По крайней мере, так было четыре года назад. Приходилось топать к трассе, как говорила Ляна. Значит, где-то неподалеку поставили вышку сотовой связи.

— Слушаю. Да, доброе, Артем. Я в лесу с опергруппой из района. Ляна Фандо со мной. Да, новые обстоятельства. Ты встретил в аэропорту Светлану Соболь? Так… и что она? Квартиру купила у отца по его желанию? Ох, не верю. Правильно, что взяли подписку. Можно было бы и задержать до выяснения. Ладно, взяли и взяли, ты прав, деваться ей некуда. Когда освобожусь? Думаю, к обеду. Хорошо, до встречи.

Слышимость была плохая, приходилось переспрашивать, но это была связь!

Он видел, как Ляна при первых звонках направилась к выходу, успел заметить и растерянное выражение ее лица. Она о чем-то думала, эту складку между бровями он помнил — она всегда морщила лоб, когда не могла сразу сосредоточиться на мысли. И какое у нее бывало лицо, когда она «уходит в астрал» (он так однажды назвал, но Ляна лишь усмехнулась), тоже помнил: неживое, щеки без намека на румянец, словно бледная застывшая маска, а не лицо живого человека…

Он долго не мог привыкнуть, стараясь за небрежными шутками скрыть свой страх за нее. Она «возвращалась» так же мгновенно, как и «пропадала». Открывала глаза и начинала говорить. Быстро, четко, выговаривая каждое слово. «Слушай, не перебивай, Сотник! Я могу потом и не все вспомнить!» — однажды резко оборвала она его, когда он попытался задавать какие-то наводящие вопросы. Он привык и к такой Ляне. Любил и такую. А вот Фандо, видимо, терпел недолго, раз заставил ее отказаться от своего дара. «Дар не мой, Миша, — поправляла она. — Знаешь, все чаще я думаю, что это не дар вовсе, а проклятье. Наказание такое за какие-то грехи в прошлых жизнях». Может быть, и Георг считал ее способности наказанием? И хотел уберечь по-своему. Или же он боялся, что однажды она узнает о нем что-то, о чем знать не должна?

Тогда, четыре года назад, когда они часто бывали втроем, Сотник, однажды заметив, как смотрят друг на друга Фандо и Ляна, запаниковал ни на шутку. Да, они с Георгом были в детстве друзьями, но это было так давно, что и вспоминалось с трудом. Сейчас же Фандо в городе был фигурой далеко не однозначной, но настолько влиятельной, что с ним считались даже на самом верху местной власти. И как был уверен Михаил, побаивались. Да и не хотелось, видимо, терять руку, столь щедро сыпавшую на проекты и благотворительность денежку. Георг, насколько было известно из новостных каналов, полностью спонсировал многие городские мероприятия, а галочки ставились не ему, а администрации города. При Фандо на своих местах крепко сидели те, кто ему не перечил. И при этом принципиальность Георга касаемо взяток была известна каждому — никому и никогда он не «давал на лапу». Как удавалось так жить? То была загадка для всех. Его пытались подставлять — вымогатели теряли свои насиженные кресла. Врагов Фандо нажил много, но ни одному так и не удалось сдвинуть его с позиций.

Сотник опасался, что Георг в браке станет абьюзером. Потому как возражать себе не позволит никому. А уж жене тем более. Ляна могла стать его очередной жертвой. Михаил решил, что Фандо запросто может сломать влюбленную в него женщину.

Если короче — он боялся, что Ляна рядом с ним счастья не обретет.

И Михаил решил встретиться с другом детства.

Тот короткий разговор с Георгом он помнит слово в слово. Он не угрожал ему, только попросил: «Не дави на нее, Жора. Сделай счастливой!» — «Миш, да я уже и не пытаюсь даже, — неожиданно мягко, с мечтательной улыбкой произнес в ответ тот. — Пытался спорить, понял — все равно сделаю, как нужно ей. Но ты знаешь, иногда она со мной соглашается!» — вроде бы удивляясь, добавил он.

Сотник только кивнул, на том и разошлись.

«Что случилось в их отношениях, если Фандо заставил-таки ее отказаться от дара, а потом и квартиру продать, где она принимала людей? Чтобы уж совсем стереть память об этих страницах ее жизни? Или это все-таки она сама так решила?» — подумал он, глядя в спину спускавшейся с крыльца Ляны.

Вдруг она, словно прочтя его мысли, остановилась на последней ступеньке и обернулась.

— Миша, мы, похоже, не успеваем. Валевский скоро уйдет. Если спустится к реке быстро, то его заберут рыбаки. Но у него рука болит, не знаю, возможно, не получится со спуском — очень крутой.

— Ты видела этот спуск? Почему сама не пошла к реке?

— Миша, очнись, я «вижу» сейчас, а не видела раньше! — сказала Ляна с досадой.

— Понял. Выдвигаемся! — крикнул он остальным.

Они шли гуськом совсем недолго. Сотнику казалось, что лес впереди стоит стеной, а между деревьями все заросло кустами акации. Но вдруг Ляна слегка пригнулась и нырнула под сплетенные аркой лапы двух елей. Он шагнул за ней.

Они опоздали, в избе Валевского уже не было.

Ляна показала, где находятся тела жертв, экспертная группа занялась своим делом, а Сотник с парой оперативников отправился на поиск спуска к воде.

Каменистый берег бы столь крут, что сверху казалось, что вода плещется у самого подножия скалы. Ухватившись за ветку дерева, Сотник встал на самый край и слегка наклонился вперед. Теперь стало видно узкую песчаную полосу и, видимо, начало той самой лестницы, о которой Ляне поведал ее новый знакомый. Ступени, выдолбленные в каменистой почве, были когда-то укреплены досками. Сейчас от них осталась лишь труха.

— Не думаю, что здесь можно спуститься к воде, — заметил Сотник. — Ляна, ты ничего не перепутала, Валевский точно сказал, что спуск рядом с домом?

— Точно. Но он не был здесь с детства.

— А пришел откуда? Со стороны трассы? Машину, как я понимаю, сжег сам? Не жалко было дорогущую иномарку?

— Миша, посмотри левее вдоль берега, — не ответила ему Ляна. — Там тропа, он ушел по ней.

Сотник молча подчинился. Тропа действительно была.

Ляна пошла за ним. Вскоре начался вполне комфортный спуск к воде. Они вышли к мосткам, явно сколоченным не так давно. По крайней мере, по сравнению со старыми ступенями.

— Выходит, Валевский не знал, что здесь можно безопасно спуститься к воде, — задумчиво произнес Сотник. — Посмотри, на песке свежие следы кроссовок, похожие на те, что он оставил в твоем доме.

— Ничего удивительного. Он мог обнаружить этот спуск. Я же сказала, что мы опоздали…

— Чему ты даже рада, так? — перебил Сотник, не скрывая досады.

— Не уверена, Миша. Ему лучше бы все же сдаться. Если он, конечно, убил ту женщину, жену или родственницу своего врага. Зачем только, никак не пойму!

— Ух, ты, врага значит… чего ж молчала? Можешь не отвечать. Надеялась, что Валевский успеет скрыться. Так и вышло, собственно. Ты понимаешь, дуреха, что его все равно задержат, раз он в розыске? Где он собирался прятаться и как долго?

— Не знаю!

— Врешь! Ляна, рассказывай. Все, что знаешь. Следы свежие, он, если его подобрал какой-то рыбак, попросит отвезти его туда, где есть врач. У Валевского огнестрел, как думаешь, сколько времени понадобиться доктору, чтобы сообщить о пациенте в полицию? Подожди, отвечу, — Сотник посмотрел на экран мобильного: номер был ему не знаком.

— Слушаю. Да, понял. Спасибо, лейтенант. Ну, все, сдался твой Валевский участковому Жуковки.

— Сам пришел?

— Рыбак помог ему добраться до какой-то знакомой, Валевский переговорил с ней, потом сдался. Из участка его сразу же отвезли в больницу. Сейчас он в палате под охраной. Довольна? Не могла его уговорить, чтобы тебя дождался в доме? Не шастали бы по лесам…

— Ты забыл про трупы в яме, Миша? — напомнила Ляна.

Сотник ничего не ответил. Да, он забыл. Потому что рядом с ней думал только о том, что касается ее. В последние часы о Валевском, черт бы его побрал.

Сотник сфотографировал следы от кроссовок, мостки и саму тропу, ведущую наверх.

День обещал быть жарким. Быстро закончившийся дождик не успел как следует намочить песок, и Сотнику вдруг захотелось сбросить обувь и пройтись по узкой песчаной полосе вдоль берега. А рядом чтобы бежал Алтай, повизгивая от восторга — потому что вернулся хозяин. Не хозяин, друг! «Вспомнит он меня?» — уже в который раз подумал Михаил.

Его мечты оборвал вскрик Ляны. Сотник обернулся — Ляна сидела на песке и растирала рукой лодыжку.

— Споткнулась? — кинулся он к ней. — Встать сможешь?

Ляна кивнула и, опираясь на его руку, поднялась во весь рост.

— Миша, ты завел собаку? — удивленно спросила она, не выпуская его руки.

Он лишь кивнул. «Ну, как можно жить с такой женщиной, которая твои мысли читает?!» — возмутился Сотник, но тут же подумал, что он-то бы жил! Если бы был ей нужен.

Легко подхватив Ляну на руки, он понес ее наверх.

* * *

Юля проснулась с неясным чувством тревоги. Что снилось, не помнила, но ощущение было, что в сюжете сна вскрылся какой-то обман или тайна. Поначалу было отмахнулась, но вспомнила, что как раз-таки не впервые ей снятся сны, которые сбываются. Пусть не по фактам, но по ощущениям точно.

Вчера до полуночи просидела в интернете, неожиданно увлекшись историей цыганских поселений на территории Поволжья. А начала она с вопроса оседлости, ей казалось, что цыгане компактно не селятся. Только малыми группами, но чисто цыганских поселений в России нет. Интересно стало, что же так много цыганских домов в русском селе Жуковка, откуда родом отец Ляны Бадони? Откуда они там появились? Оказалось, еще в тридцатых годах советская власть планировала создать что-то территориально-цыганское, даже целый цыганский колхоз здесь, в Поволжье был, назывался «Нэви бахт». Что-то не так пошло, поменялся курс национальной политики, идея умерла, а крупные поселения в Поволжских областях остались. Кроме того, с пятьдесят шестого года по постановлению правительства все кочевые цыгане должны были стать оседлыми. В Жуковке, как подумала Юля, наверняка «осело» несколько таборов сразу.

Вопросов о семье Любы Бадони появилась у Юли масса, но она не была уверена, что тему Сокольский проработал глубоко. В его статье был акцент на некую тайну, но почему-то дальше намеков он не пошел. А судя по комментариям, интерес у читателей был.

Нет, без разговора с блогером начинать углубляться в тему — пустое занятие. Еще вопрос, захочет ли тот с ней говорить о цыганах или откажет, ссылаясь на занятость.

«Откажет, поеду в Жуковку сама», — решила Юля, вновь пока закрывая для себя «цыганский» вопрос.

Юля протянула руку и взяла с тумбочки мобильный. Семь тридцать. На службу не нужно, воскресенье, но к возвращению мамы с ночного дежурства нужно приготовить завтрак на двоих. У них так повелось с Юлиного школьного детства: завтрак, что-то простое типа бутербродов или омлета, после маминых ночных дежурств готовит она, Юля. Когда-то за стол они садились втроем.

Невольно навернулись слезы, как всегда при воспоминаниях об отце. И тут же пришло раздражение на мать — может потому и рвался он на войну, что чувствовал ее нелюбовь?

А она с детства считала их семью идеальной…

Вспомнив погибшего отца, вспомнила и Арсения. Какие разные у них были мотивы, чтобы идти воевать! Отец сбежал от нелюбящей его женщины, а Арсений — из чувства патриотизма и любви к ближнему.

«Сегодня обязательно зайду к Вере. С этими делами Сотника совсем ее забыла», — подумала Юля о жене Арсения. Странно, но боль за него прошла, обида, что оставил семью и ее, Юлю, тоже. Но сохранился стыд из-за того, как вела себя при расставании. Глупенькая, эгоистичная дурочка закатила истерику прямо при жене.

Она совсем не красилась, считая себя и так яркой из-за рыжих волос. Бог дал ей очень светлую кожу, но без веснушек, как и у отца. В отца же она была высокой и ширококостной. А вот темные ресницы, брови и округлый подбородок Юля унаследовала от мамы. Она знала, что привлекает мужской взор, но радости от этого не испытывала, иногда даже злилась, что пялятся так открыто. Однажды пожаловалась отцу Арсению, мол, остричься наголо, что ли? Но тот с улыбкой ответил, что дар Божий, то есть приятную глазу внешность, беречь нужно, а не портить. А мужчин простить — они просто глаз отвести не могут. Юля тогда так и не поняла — пошутил он или серьезное наставление дал?

Как ей его не хватало! Как-то даже мысль мелькнула — пойти в военкомат и подписать контракт, как и он. Если б точно знать, что они там, на войне, встретятся, ни минуты не раздумывала бы!

Не было дня, чтобы не вспоминала о нем. Чаще с тревогой. Но сегодняшнее чувство беспокойства относилось не к отцу Арсению.

Омлет был готов ровно к восьми, Юля ушла в ванную комнату и уже оттуда услышала, как хлопнула входная дверь. Сейчас мама крикнет: «Это я пришла!», Юля ответит, примет душ, почистит зубы и… Она прислушалась, даже выключила воду, но из прихожей не было слышно ни звука.

Юля накинула халат и вышла из ванной комнаты.

Мама сидела в прихожей на стуле, крепко вцепившись в сумку. У ног лежал пакет с продуктами, в который уже сунула нос их кошка Эльза.

— Мам, что-то случилось? Кто-то умер из твоих больных? — спросила она, предположив худшее.

— Нет, дочь, скорее наоборот — воскрес, — после паузы ответила мать. — Я все расскажу, дай только в себя прийти. — Она вдруг издала нервный смешок. — Пакет на кухню отнеси, — уже спокойно добавила она. — Иди, Юля! — повысила голос мать, потому что Юля не сдвинулась с места. — Умойся и приходи завтракать. Тогда и поговорим.

Юля подчинилась, потому что знала, что спорить с матерью бесполезно. И кроме того, она видела, что мама от шока отошла, хотя почему вообще так расстроилась, непонятно — у нее, хирурга, всякое бывало — и безнадежные почти что с того света возвращались.

По утрам в выходные Юля не торопилась. Любила долго постоять под очень горячей струей из душевой лейки, распариваясь до красноты. Выходила как из бани, чувствуя каждую клеточку кожи. Но сегодня ее подгоняло любопытство и… та самая неясная ночная тревога.

— Не томи, мама, — попросила она, даже не притронувшись к еде.

— Десять минут назад мне звонил твой отец. Я как раз открывала дверь в квартиру. Сразу предупреждаю, это не бред уставшей после ночного дежурства женщины, как ты сейчас подумала.

Юля вздохнула, мать всегда легко предугадывала ее реакцию, не ошиблась и на этот раз.

— Он завтра возвращается домой после лечения в госпитале. Был в плену, вернули по обмену, запущенные раны, вот и задержался, — коротко доложила мать и замолчала.

— Кого же мы похоронили?!

— Фамилия Морозов не редкая. А тут получилось еще и полное совпадение и имени, и отчества, и города, где был заключен контракт. Так отец сказал.

— Перепутали… папа знает, что мы его… то есть не его, конечно…

— Знает. Его тезку искали родственники, год назад им сказали, что он пропал без вести, скорее всего, в плену. В июне им сообщили, что прошел обмен пленными, он в госпитале. Жена приехала, а вместо него на койке — Виктор.

— Почему отец раньше не позвонил?! Ну, пусть год в плену, а из госпиталя?

— Вот у него и спросишь! — невесело ухмыльнулась мама и вдруг расплакалась.

Юля утешать не стала, мама после «похорон» отца плакала часто, но в себя приходила самостоятельно и быстро.

— Ладно, Юль, давай завтракать, я с обеда субботы ничего не ела, — мама взяла с тарелки бутерброд и тут же положила обратно.

— Нет, кусок в горло не полезет! Мне нужно побыть одной, дочь. Пойду, прилягу. Ты занимайся своими делами.

«А ведь год назад на самих похоронах мама не проронила ни слезинки. Чувствовала, что в урне прах не отца? Но зато ее «накрыло» дома, когда вернулись с поминок. Тетя Катя ее успокоить так и не смогла, вышла из комнаты. А я к матери даже не сунулась, была бы выслана однозначно. Как и сейчас», — подумала Юля. А еще она вспомнила слова маминой подруги: «Ларка у нас кремень-женщина, справится, да, Юль? Хирург, так ее! Это мы с Лялькой бабы бабами. Над чужим мужиком слезы льем. А она — только за закрытой дверью. Знаешь, она и в школе такой была. Из-за парня, которого любила тогда, только раз заплакала, на выпускном, когда дошло, что пути их с этого дня в разные стороны расходятся. Заперлась в кабинете истории и рыдала там в одиночестве. А мы с Лелькой под дверью топтались. Через несколько минут вышла Ларка, как ни в чем ни бывало — глаза сухие, только нос слегка припухший. «Ну все, проехали», — выдала с улыбкой, и застучали каблучки по школьному коридору. А мы с Лелькой переглянулись — и за ней. Как пажи за королевой. Две дурнушки за первой красоткой школы. В которую не был влюблен только один парень из старших классов — Мишка Сотник».

Тогда Юля это имя услышала впервые, но даже подумать не могла, что мать этого человека любит до сих пор. А вот теперь встает вопрос — рада ли она «воскрешению» отца?