Сотник ничего не понимал, он запутался. Выходит, из квартиры похитили Ляну Головатый и Волощук, они мертвы. А в лес, получается, ее доставили другие? Значит, в банде не четверо, как утверждает Пономаренко, а как минимум на одного человека больше. Или дом обшарил сам главарь? Возможно. И ему явно известно, чей это дом. Это один вариант. Второй — Валевский. Ляна ушла, а он стал что-то искать. На фига сейчас, если у него было больше полусуток до появления хозяйки? А он валялся на диване и даже наверх не поднялся: следов от грязных, явно мужского размера кроссовок на полу в кухне и холле тьма, а наверху чисто. Или это не его следы?

— Ляна, не помнишь, во что был обут Валевский?

— В кроссовки. Грязные, даже цвет не скажу. Посмотри, покрывало изгваздал, когда лежал, — Ляна кивнула на диван. — А что?

— Он наверх не ходил. Даже к лестнице не приближался. А в спальни заглядывал. Но тоже не переступал порога. А у того, кто устроил погром, обувь была чистой. Никаких следов.

— Выходит, на машине приехал? Но дорогу сюда от трассы знают только бывшие владельцы дач, ты и твои сотрудники.

— Или кто-то, кто собирал информацию конкретно о тебе, Ляне Бадони.

— Почему не Фандо?

— Потому что твоя жизнь с Георгом прозрачна, как стекло. С тех пор, как вы поженились, местные СМИ и блогеры регулярно выдают инфу обо всех ваших телодвижениях, приобретениях и скандалах. Нет, признаю, с последним утверждением погорячился — во всех отношениях приличная супружеская пара Фандо если и ссорится, то по-тихому дома. Так?

Ляна промолчала, а Михаила «понесло»…

— Спорим, ты даже не задумывалась, что кому-то может быть интересна ваша жизнь? Понятно… Но Георг-то наверняка был в курсе, что несколько местных блогеров выкладывают в сети не только факты, но и сплетни.

— Не думаю, что ему было интересно…

— Правильно, ему с высоты его положения плевать на то, что о нем думают и пишут. Но ты — его жена. На первых порах после свадьбы для читателей этих блогов фигура любопытная. Будь уверена, они нарыли о тебе информации, это их хлеб. А теперь представь, если им удалось узнать что-то интересное из твоего прошлого.

— Что ты имеешь в виду?

— Да хотя бы твои гадания. Или предки-цыгане. Опять же, могли всплыть в контексте эти дачи, место тоже загадочное. И смерть твоего отца, история с золотом, Любой, Громовым. Это же клад для блогера!

— Я не понимаю, Миша, ты к чему ведешь?

— Ладно, объясню доходчиво. Авиакатастрофа, где погибают все, кто тебе дорог. Пожар на Базарной. И ограбление.

— Что пропало-то?

— Все ценные часики из коллекции. Да и не ценные тоже унесли. Мальцев, предположительно, даже видел вора. Но не об этом сейчас. Продолжаю список. Мутная сделка по квартире. Твое похищение. Теперь — погром на даче. Очень похоже на то, что кто-то активно занимается поисками какой-то ценной вещи, о которой узнал, например, из очередного поста блогера. Сам писака, возможно, просто закинул инфу и словил лайки, как это у них там происходит. И дальше не полез. А кому-то из читателей стало дюже интересно, и он начал поиски.

— Ты фантазер, Миша. Какие-то ценности… Господи, да в усадьбе Фандо дорогого барахла на миллионы! Шли бы прямо туда, зачем шарить в моих бедных норах. Или ты думаешь о чем-то конкретном?

— Я думаю о цыганском кресте, который исчез из гроба твоей прабабки в день похорон.

— Как это исчез?! Тебе откуда об этом известно?

— О краже мне рассказала преемница Любы Настя Баркан. Помнишь ее?

— Да, конечно. Совсем молоденькая девчушка.

— Неважно, сколько ей лет. Она — шувани табора Жуковки, по крайней мере, была ею полтора года назад, когда я уходил на СВО. Ты помнишь, тебе Люба запретила присутствовать на похоронах? Настя отдала тебе ее перстень, а крест был в руках мертвой Любы, я сам видел. Ты попрощалась с бабушкой, Настя пошла нас провожать до калитки, вернулась — креста уже не было.

— Но ты же искал его потом? Кстати, почему мне не рассказали?

— Нет, не искал, заявления не было. И Настя просила тебе не сообщать.

— Люба говорила, что проклятье креста падает только на того, кто его украдет. Выходит, вор сейчас либо мертв, либо сильно страдает.

— А ты не думаешь, что Люба знала, что крест украдут и нарочно попросила, чтобы его положили к ней в открытый гроб? Практически, на всеобщее обозрение. Кто-то соблазнился…

— Пусть так, но при чем здесь то, что происходит со мной здесь и сейчас? Прошло четыре года со смерти Любы!

— А вот это — вопрос, который требует расследования. Есть одна зацепка…

— Ты о чем?

— Тебе не понравится. Валевский. Он из Жуковки и как-то уж слишком близко к тебе подобрался. Изба с трупами, этот дом… возможно, и к пожару на Базарной он имеет отношение? Подумай…

— Что ты к нему прицепился?!

Сотник пожал плечами. «Кто ей это хлыщ? Печется как о родном», — вновь ревниво подумал он.

— Михаил Юрьевич, мы закончили. Сняли все, что смогли. Наверху один слабый след от ботинка сорок второго размера. Пальчиков множество, будем работать, — отвлек его от собственных мыслей голос эксперта.

— Спасибо, Женя. Давайте, грузимся, дальше идем пешком. Ляна, далеко?

— Сначала короткой дорогой проведу к источнику, а там еще минут двадцать до избы. Если тропу найду, конечно, — тихо добавила она, явно думая о чем-то своем.

* * *

Валевский растер виски кончиками пальцев, пытаясь прийти в себя. Он слишком резво поднялся с кровати, закружилась голова, и он вынужден был опуститься обратно.

Он почти не спал, уснуть не давала тупая ноющая боль. Он понимал, что «анестезия», которую «сделала» ему новая знакомая, почти прошла, как она и предупреждала.

Алексей потрогал руку, повязка вновь пропиталась кровью. «Почему Ляна не настояла, чтобы я пошел с ней? Могла бы предположить, что рана откроется. Оставила истекать кровью… — усмехнулся он, сам себе не веря. — А ты бы пошел за ней? Нет. И она об этом знала. Поэтому и ушла без тебя».

Валевский в молодости не верил в предсказания, ворожбу и прочую колдовскую муть, хотя дед однажды признался ему, что ходил в табор к шувани. «По одному полюбовному вопросу», — выразился тот. А цыганка вместо ответа, якобы, предупредила его о грядущей вскоре беде. Беда случилась прямо днями, но не с ним, а с самым дорогим ему человеком. Кто такой или такая, дед умолчал. Только Алексей навсегда запомнил его взгляд, полный страдания, и скупые слезы. «К черту таких гадалок!» — вспылил Алексей, которому в тот момент стало жалко деда. «Не посылай никого, а то сам там окажешься!» — упрекнул тот.

План своего «побега» Алексей рассчитал и перепроверил сто раз. Должно было получиться! И сначала все шло гладко, даже труп, сгоревший в машине, санитар морга подогнал подходящий, только у несчастного мужика на груди была татуировка. И место Алексей выбрал удачно, сразу за крутым поворотом, не доезжая до съезда на дорогу, которая ведет в Жуковку. Он знал, что уже были там аварии, и не одна. Считался этот кусок дороги проклятым местом, потому что проложили трассу прямо через старое кладбище. Взяли и сравняли с землей заброшенные деревенские могилы, не слушая жителей Жуковки. Бились там машины, особенно зимой. Выжившие водители рассказывали, что перед аварией воочию видели, как трассу переходят призраки. Байки, конечно, но старались все, кто едет, на всякий случай снизить скорость.

А он, якобы, не снизил, и машину занесло. Пригодились навыки экстремального вождения, полученные в армии, и недолгая работа каскадером — авария случилась ровно так, как рассчитал.

Жаль было «Мазерати», права Ляна. Сколько было автомобилей в пользовании, а этот — любимый. Так что, сердце ныло, слов нет. Сгорел до остова, он даже не сомневался.

Добрался Алексей до дедовой избы без приключений и ненужных встреч, хотя в посадках за Жуковкой, через которые шел, народ часто шастает — кому на речку пройти, кому по грибы. Не попался никто! С собой только пакет, в котором бутылка колы, бутылка воды и пряники с печеньем, и в кармане куртки — старый мобильный и банковская карта Карины на небольшую сумму. Свои вещи в дорожной сумке, новый смартфон и два своих паспорта заранее отдал родственнику тестя Арсену.

Если бы не те упыри, которые Ляну приволокли, был бы Алексей уже в Армении. «Арсен, не дождавшись вчера вечером звонка, наверняка решил, что я передумал. Хотя мог позвонить сам, номер у него есть. Кто ему ответил? Фиг знает! Тот, кто телефон взял — один из упырей. Или тот, кто стоит над ними. Надеюсь, Арсен ничего обо мне сгоряча не ляпнул на эмоциях! Впрочем, как ни крути, я у этих бандюков на крючке. Не удастся завтра утром слинять, сдохну здесь. Эти, уверен, сюда больше не сунутся. Нетрудно догадаться, что у них за бизнес — квартиры у маргиналов отжимают, а их самих — в лес. Только в эту схему Ляна никак не вписывается. Тут что-то другое, скорее — личная вражда. Кто-то конкретно до нее докопался. Если подыхать здесь оставили, значит, мешала сильно. Или тут месть либо ненависть. Ей никак нельзя сейчас в город! Сама говорила, что близких не осталось никого. Хорошо, если пойдет сразу в полицию. А если сама начнет разбираться? Добьют. Если так хорошо отлажен бизнес с квартирами, значит, крышует кто-то власть имущий. Сейчас они, конечно, затихнут. Пока не найдут меня и Ляну. Я-то еще могу и успеть уехать из страны, а она? А она остается одна. Со всеми проблемами. Ну, и какой я после этого мужик?» — ему вдруг стало страшно за Ляну. За женщину, которую и знал-то несколько часов, а теперь казалось, что годы. «И не ври себе, Леха, никуда ты не уедешь. План меняется. Главное — утром добраться до телефона. А звонить ты будешь не Арсену, а Шульге. Она поможет. А уже потом сдашься в полицию», — решил он.

Ульяне Демидовне Шульге было семьдесят шесть, и она была его ангелом-хранителем. Если бы не ее вмешательство, попал бы Леха после гибели родителей в детский дом, а не под опеку к старой бабуле. Слишком старой с точки зрения закона. Именно Шульга на комиссии произнесла речь, после которой не смогла сдержать слез даже присутствующая инспектор по делам несовершеннолетних.

Бабуля сотни раз пересказывала Лехе то, что говорила Шульга на заседании комиссии. И добавляла, что б молился за Ульяну весь свой век. Он молился, но по-своему. Каждый вечер, укладываясь спать, просил, чтобы долго жили бабуля и тетя Шульга. И дед, который, пусть, и не родной — одинокий сосед, чуть моложе бабули, давно уж вдовец. Потому что без них ему, тщедушному мальку, самому не выжить. Не виноват он, что родился таким низкорослым и тощим, что на уроке физкультуры приходилось стоять в строю последним.

Не жаловался, но однажды Шульга заметила заплывший глаз — в мальчишеских драках побеждать не удавалось. Вызвала к себе в директорский кабинет, расспрашивать не стала, а положила перед ним бумажку с адресом. «Давай, Алексей, топай к Акимову. Заниматься будешь каждый день у него дома. Хорошо пойдет, окрепнешь — возьмет в секцию. И не позорь меня, старайся. Договорились?» — строго спросила она.

Он тогда молча кивнул, замирая от счастья — в секцию самбо к Акимову мечтал попасть каждый пацан Жуковки.

На другой конец деревни он не шел, мчался. «Не евши!» — кричала бабуля вслед, а он даже не оборачивался: кинул школьный рюкзак в сенях и бежать.

Окреп за год, Шульга одобрительно улыбалась, кажется, доволен был и сам Акимов. Но в секцию брать не торопился. Прошел еще год, потом лето перед пятым классом, которое он провел в пионерском лагере на Азовском море. Вернулся Леха только к сентябрю. И как мешком по голове новость — похоронили тренера, утонул в озере грешников. И никто не знает, с чего мужика вдруг понесло на лодке кататься? Или сам решил уйти из жизни?

До сих пор эта смерть — загадка.

В школе с Лехой больше никто не рисковал драться. Даже те, кто занимался в секции. Потому что знали, что Акимов тренировал его лично, а значит — выделял среди всех.

«Сам не стань обидчиком, Алексей. Сила мужчины — в снисходительности к слабым. И в щедрости к обездоленным. И не забывай ту, что тебя вырастила», — сказала ему Шульга, вручая аттестат зрелости. Он хотел сразу в институт, но бабуля слегла. И хотя дед обещал, что присмотрит за ней, Алексей уехать в город не смог. «Правильно ты поступил, по-мужски, — одобрила Шульга. — А чтобы зря год не прошел, поступай в наше училище на автомеханика. Заодно права получишь. А подработку я тебе в школе найду, ты парень рукастый, дед Иван, знаю, понатаскал», — добавила она.

И опять он послушался Шульгу. Он уже не «молился», но часто благодарил Бога за то, что дал ему такую мудрую опору в жизни, даже три опоры — любящую бабулю, житейски умного деда и Ульяну Демидовну Шульгу — земного ангела-хранителя.

Бабуля не прожила и года, за ней ровно на сороковой день последовал и дед Иван. «Любил я бабулю твою всю жизнь… Аннушку, голубу мою. Да строга она была, верна Андрею, деду твоему, погибшему на войне. Все, ухожу к ним, Леха. Живи и люби, самое главное для человека любовь-то. Без нее ты вроде как и не живешь», — попрощался с ним дед Иван.

Алексей тогда впервые растерялся. Один за другим! Как ему-то жить теперь? Осиротел совсем.

К водке потянулся, сутки пил, не ел, в промежутках между выпитыми стаканами забывался в зыбком сне.

А очнулся как-то раз — сидит у кровати на стуле Шульга. Прямая спина, руки на коленях. Лицо — застывшая маска. Сначала подумал — пригрезилось. Но руку протянул, дотронулся до ее руки — теплая, живая. «Поднимайся, Алексей, умойся, поговорим. Не ожидала я, что так раскиснешь», — приказала она. Он молча повиновался.

Умылся в бане, снегом талым лицо обтер, вернулся в дом. Шульга в бабулином фартуке у плиты стоит, что-то помешивает. Леха потянул носом — запах разогретого гуляша. «Повар из меня до сих пор никудышный, так что, ешь позавчерашнее. Я говорить буду, а ты ешь!» — поставила она перед ним сковороду. «Ты, Леша, сейчас себя жалеешь, горе у тебя. Одиночество свое баюкаешь, забыться пытаешься. Да, осиротеть во второй раз тяжело. Когда родители погибли, тебе девять было, так? Ты и не плакал на похоронах, помню, ни слезинки не уронил. За бабушку держался. В буквальном смысле — вцепился в рукав ее пальто. А она крепилась из последних сил только потому, что о тебе в этот момент думала: как ты без нее? Так всю жизнь и прикидывала: вот, мол, станет посильнее, можно и помирать, потом — вот уж школу окончит, тогда уж… так и дотянула до твоего совершеннолетия. Со своим изношенным горькими потерями сердцем, больной спиной, слабостью в коленях. И ноющей памятью о самых дорогих, кого потеряла: двух братьев и мужа Отечественная забрала, сына с невесткой — дорога. Ты остался — свет в окошке, ради тебя и жила», — задела она его за живое. — «Теперь и мне жить… с памятью? Так ради кого?» — со злостью бросил Леха. — «О, как ты себя-то любишь, Лешенька! Ты думаешь, пришел в этот мир, чтобы тебя все любили? А если ушли те, кто любит, так и плевать на нее, на такую жизнь? Эгоист!» — стукнула она ладонью по столу. — «Вам легко говорить, у вас муж, дочь, внуки. Семья!» — махнул он рукой. — «Легко, говоришь… Знаешь, почему я за тебя горой встала на комиссии? Потому что сама выросла в детском доме. Вот такая же, как ты была — дрищ ростом в метр. Ветром шатало. В школу шла — то ли я портфель несла, то ли он меня. Первый класс, первый урок. А со следующего меня к директору учительница отвела. Захожу — там женщина на стуле сидит: серый костюм с белым кружевным воротничком, шляпка на голове, туфли на ногах блестящие, лаковые. На них и уставилась — красота! Пятьдесят шестой год, село под Харьковом, беднота кругом. А тут такая дама! Не сразу услышала, что мне директриса говорит. А учительница моя, молоденькая совсем, плачет и по голове гладит. «Сирота ты теперь, Уля, родителей больше нет, будешь жить в доме, где много таких ребят, как ты», — дошло, наконец, до меня то, что говорили. Я не понимала, как так — нет? Они в город уехали. Меня в школу привели, а сами на попутке в Харьков… Оказалось, убили их обоих. Шофер грузовика и убил. Сразу поймали его.

Тогда из Харьковской области отправили меня в детский дом сюда, на Волгу.

Потом был суд, но я узнала подробности только в тот день, когда выпускалась из детского дома. Убил родителей бывший бандеровец Богдан Севрук. Это было не ограбление, а месть. Месть прислужника гитлеровцев, на которого органам НКВД после войны указал отец.

Я знала, что до Отечественной родители жили во Львове, работали в больнице: отец — хирург, мама — операционная сестра. Но после войны они почему-то переехали в село. Я родилась в сорок девятом уже там, под Харьковом.

Они часто рассказывали о войне. Тогда вообще много говорили об этом, жива была память об оккупации, зверствах фашистов и особенно украинских националистов. Немцы захватили город в первые же дни войны. Мама говорила, что всех врачей больницы оставили в живых, чтобы лечили их раненых. Но в конце июня начались еврейские погромы, половину докторов расстреляли. Одного из коллег родителям удавалось прятать в подвале своего дома вплоть до освобождения Львова. Это был огромный риск! Еще и потому, что соседом по дому был этот самый Богдан Севрук, член ОУН, участник погромов, идейный убийца. Мама считала, что спасало их с отцом то, что ночевать домой бандеровец приходил редко, напивался до беспамятства и заваливался спать.

Оккупацию родители пережили, хотя отец еще и воровал лекарства у немцев и передавал партизанам. Когда Львов освободили, многие бандеровцы разбежались по окрестным лесам. Севрук сбежать не успел, его сдал отец. Севрук был арестован, осужден на двадцать пять лет лагерей и отправлен в Сибирь.

Я, Алексей, советский человек, член компартии, но до сих пор не могу понять, как случилось, что всех этих нелюдей — полицаев, власовцев, бандеровцев и так называемых лесных братьев могла простить советская власть? Как Хрущеву, бывшему тогда, в пятидесятых годах, первым секретарем ЦК КПСС, удалось пробить этот преступный указ? Указ об амнистии советских граждан, сотрудничавших с оккупантами в период Великой Отечественной Войны. Указ, который снял с бандитов судимость и практически уравнял в правах с их жертвами! Только за два года после выхода указа вернулись на Украину десятки тысяч предателей и убийц. Они сумели «вписаться» в мирную жизнь, стали работать. Но я уверена, большинство из них продолжали ненавидеть все «москальское». Да и сейчас ненавидят — ездила я на родину родителей во Львов, насмотрелась, наслушалась…

Богдан Севрук после амнистии устроился водителем в соседнее с нашим село. На суде утверждал, что на дороге его с моими родителями свел случай. Мстить не собирался, но, увидев отца, совладать с собой не смог: знал, что сдал его органам НКВД именно он. В кабине грузовика Севрук возил обрез. Из него и застрелил маму и папу. Была бы я с ними, и меня не пожалел бы, так сильна была его ненависть. Я осталась сиротой.

В семидесятых ездила я, Леша, в Харьков. Так что все подробности дела узнала непосредственно от следователя, который вел дело. Я в случайности не верю, Алексей. Севрука расстреляли, но ему и так оставалось недолго жить — в сибирском лагере он заболел туберкулезом. Так что, терять ему было нечего. Он искал отца и нашел. И отомстил.

Да, у меня семья, но после детского дома я осталась одна. Веришь, вышла за ворота и едва сдержалась, чтобы не вернуться обратно, так было страшно. Но и в детдоме было страшно, я попала не в самый благополучный…

Комнату мне выделили в коммуналке, где одним из соседей оказался только что освободившийся уголовник. Во второй комнате жили пропойцы, муж и жена. Еще в одной — глухая и почти слепая старуха. Вот именно ей я и обязана тем, что стала личностью. Она — мой ангел-хранитель. Вдова расстрелянного «врага» народа, командира Красной Армии Евгения Александровна Ростовцева. Именно у нее я училась не просто жить, а выживать. С пропойцами и уголовником по соседству и с тяжелой работой на заводском конвейере. Ростовцева убедила меня, что необходимо получить высшее образование, я поступила в педагогический. Училась по вечерам, спала по три часа в сутки. Но самое главное, чему я у нее научилась — вниманию и милосердию к людям. «Не жалей, а сочувствуй. Не давай в долг, а помоги заработать. Не поучай, а делись тем, что знаешь и умеешь». — Эти истины я постигала на практике. Да, грубовата была тетя Женя, прямолинейна. Могла словом припечатать так, что слезы из глаз. Знаешь, почему я замуж вышла за Костю, хотя увлечена была его другом? Однажды по совету Ростовцевой пригласила их обоих на празднование дня рождения, двадцать лет мне исполнилось. Владимир пришел с бутылкой водки и букетом гвоздик. А Костя принес в подарок купленные у бабулек на рынке теплые вязаные шапку и шарф. «Ты не пьешь, к цветам равнодушна, знал об этом Владимир? Нет. А Константин как-то приметил, что и осенью, и зимой в тонком берете щеголяешь. Хотел уберечь от мороза твои уши, а согрел душу заботой. Так? Но выбор за тобой», — только и сказала она. Вот так и образовалась у меня семья — Костя, дочь приемная Маняша и бабушка Женя. А теперь и внуки, даст Бог, правнуков дождусь, Лелька-то у нас — невеста уже. И все они — мои…

Женишься ты, Алексей, и у тебя будет твоя жена, твои дети, твоя ответственность за них. Некогда будет себя жалеть. Соберись, вылей эту чертову водку в раковину и живи. Ну, а если край — приходи, помогу. Я, муж, зять, дочь — что-то, да придумаем», — закончила она.

Леха только кивнул, соглашаясь и благодаря. На другие эмоции не хватило сил. Только одна мысль в голове — почему ничего не знал о Шульге? Потому, что только о себе и думал…

Про учебу мысль запала, но решил все же училище добить. Ну, а с водительскими правами и дипломом автомеханика — в армию. А потом уж в город, в институт…

Алексей понял, что не уснет. То ли от сырости, то ли от поднимающейся температуры лихорадило все сильнее. Он встал, завернулся в ветхое одеяло и подошел к окну.

В оконный проем все настойчивее проникали солнечные лучи, Алексей подумал, что часов семь утра уже есть. Он глубоко вздохнул. В доме стоял приторный запах пропитавшихся влагой травы и сосновых иголок. Скоро должны уже на реке появится первые лодки с рыбаками. Пора было спускаться к воде.

Он подошел к краю обрыва. Ступенями те остатки некогда крепких досок можно было назвать с натяжкой. По обеим сторонам росли кусты, можно было бы попробовать спуститься, хватаясь за них здоровой рукой. Но риск сорваться по практически отвесной круче был велик.

«Как же они Ляну подняли наверх? Она же сама была не в состоянии двигаться, это было видно. Ладно ее, весу в ней, как в барашке. А мужики-то, о которых она говорила… о тех, чьи трупы в яме? Не по доброй же воле они лезли вверх? Загадочно», — подумал он и решил пройтись по высокому берегу вдоль речки. Узкую, но хорошо вытоптанную дорожку он увидел не сразу. Видно было только начало, дальше тропа терялась в зарослях кустов.

Валевский двинулся по ней. Через какое-то время начался постепенный спуск вниз. Вскоре Алексей дошел до воды, где с удивлением обнаружил аккуратные мостки. Он встал на них и тут же заметил рыбака в лодке.