— То есть, как это — пошарился? — Ляна оторвалась от занятия, в которое погрузилась полностью — чайной ложкой выуживала из варенья цельные ягоды и отправляла их в рот. Наслаждаясь сладостью, она даже прикрывала веки.

— Ты там, а я здесь, что непонятного? В письменном столе нашел, смотри, — Валевский кивнул на развороченный газетный сверток. — Там альбом с фотографиями, вырезками. Кто здесь жил?

— Бывший водитель из конторы Громов, — не стала она уточнять, что упоминала его в своей исповеди часом ранее. Она уже жалела, что так доверилась Валевскому.

Ляна открыла альбом. В первое же паспарту альбома был вставлен черно-белый любительский снимок девушки. Это была бабушка Ляны Софья Зулич в молодости.

— Ты полистай, твой Громов был помешан на этой женщине. Я понял, он был пацаном, когда влюбился. И это случилось здесь, на дачах, фотографии этой местности. Представляешь, там дальше даже прядь ее волос приклеена к листу. Жесть. Вот так из-за вас, женщин, мужики с катушек слетают, — с сожалением произнес Леха.

— Валевский, ты не любил никогда?

— Почему? Любил. В десятом классе влюбился в сестру одноклассника. Такая красотуля выросла прямо у меня на глазах! Яблочко наливное!

— И что дальше?

— Ничего. Живет в городе. Замужем, детей куча мала. Растолстела, подурнела, про характер вообще молчу — долбит мужа каждый день. Бог, как говорится, миловал…

— Когда влюблен был, мечтал на ней жениться? Чтобы вместе всю жизнь?

— Да ты что! Никогда! — истово перекрестился Валевский.

— А Громов ради обладания своей любимой пошел на подлость — написал на соперника донос в органы. Я рассказывала тебе. А на фотографиях — моя бабушка Софья.

— Тогда понятно, в кого ты такая.

— Ты сейчас о чем? — Ляна смотрела на Валевского с любопытством. Она уже давно «считала» его «грешные» мысли.

— Тебе не пора? Темнеет уже. Как, лучше тебе? Идти сможешь? — засуетился вдруг тот, пряча взгляд.

— Последний раз прошу — пойдем со мной. Чего ты боишься, Алексей?

— Лучше покажи, где дорога. Я позже сам уйду. Чувствую себя, как заново родившийся, — усмехнулся Леха. — Вот же повезло твоему мужику, ведьма в женах. Рукой поводила — и порядок.

— Думай, что говоришь.

— Прости, Лянка. Просто держишься ты после всего, что с тобой произошло… я бы так не смог. Хоть бы заплакала, что ли, повыла по-бабьи… Ладно, давай прощаться.

Валевский неожиданно поднялся со стула, подошел к Ляне и обнял ее. Он не делал попытки поцеловать, не было в этом объятии страсти, даже скрытого желания. Леха одной рукой прижимал ее к себе, второй — гладил по волосам. А Ляна вдруг обмякла в тисках его рук. Идти никуда не хотелось, она положила голову Лехе на грудь. Сквозь тонкую ткань футболки ей был слышен стук его сердца, она чувствовала силу крепко обнимавших рук… Ей показалось, что все это уже было! Это чувство покоя, защищенности и нежелания даже шевелиться. И тут она вспомнила — так обнимал ее Сотник! Они сидели на ступенях ее дачного дома. Только что увезли тело ее случайного гостя… И было это четыре года назад!

— Леха, отпусти. Пойду я, — тоскливо произнесла Ляна, чуть не плача.

— Увидимся когда-нибудь, как думаешь? — с такой же тоской в голосе спросил Валевский.

Ляна не ответила. Да и что она могла сказать? Бодрячком прикинуться, что все у них будет окей? «В живых бы остаться нам с тобой, Леха!» — пожелала она мысленно и, не оглядываясь, поспешила к выходу.

Валевский остался в доме Громова, Ляна направилась в свой. Первым делом зашла в свою спальню — там, в шкафу, оставалась кое-какая ее одежда. Сумеречный лес дышал сырой прохладой, пока она шла от дома к дому, ее начала пробирать дрожь. На ней были легкая льняная рубашка и тонкие темные брюки. Когда-то нежно-голубая, рубашка сейчас выглядела плачевно, походя более на половую тряпку, чем на предмет одежды. Кармашек на груди был наполовину оторван, Ляна потянула за него, чтобы оторвать окончательно. Но нитки не поддавались, она рванула сильнее, сам кармашек остался в ее руке. Но на льняном полотне остались дыры.

Ляна вспомнила, что именно в этой рубашке и штанах она ездила на сделку. То есть, вернувшись, она даже не переоделась в домашнее. Потом собирала вещи, укладывала игрушки Любочки, смотрела фотографии в альбоме. Потом — рюмка водки и — провал. Как будто та жизнь закончилась этим альбомом и рюмкой. Любимые лица остались на фотографиях, закрыв альбом, она оставила их в прошлом.

Ляна открыла шифоньер, на плечиках все еще висели ее старые рубашки, на полке лежала пара спортивных штанов. Ляна решила поменять только верх. Слегка влажный хлопок неприятно коснулся кожи, она вздрогнула. «Все, хватит тянуть время. Иди», — приказала она себе и шагнула за порог спальни.

Но вместо того, чтобы выйти из дома, присела на диван, на котором совсем недавно нашла раненого Валевского. Прислонившись к спинке, Ляна закрыла глаза. «Покажи мне катастрофу, я должна знать, как они погибли», — мысленно обратилась она к невидимому обладателю голоса. «Нет», — прозвучало в ответ без эмоций. «Тогда скажи, почему? Почему они, а не я?» — «Ответ ты знаешь. Ты должна была остаться одна. Тебя предупреждали». — «Кто? Бабушка Люба? Но она говорила, что выбор за мной! Я выбрала мужа и дочь, а отказалась от вашего дара. Что не так?» — «Дар не наш, он — твой. Помоги им». — «Кому?!» — «Ты знаешь. Ты видела их. Помоги им». — «Я должна искать их убийц? Но это дело полиции!» — «Помоги им, и ты поможешь себе», — бесстрастно произнес голос.

Ляна вскочила с дивана, но головокружения от резкого движения не случилось. Она чувствовала себя вполне здоровой, не испытывала ни голода, ни жажды.

Она оглянулась только один раз, когда сворачивала на тропу в лес. На крыльце ее дома стоял Валевский. Она сразу же отвернулась. Прощаться не стала, уже зная, что судьба столкнет их вновь.

Дорогу Ляна нашла бы и в темноте, сейчас же заходящее солнце, пробиваясь сквозь лапы сосен, освещало практически невидимую, заросшую травой, тропу. Когда Ляна вышла из леса, то в серой мгле едва разглядела две колеи, идущие вдоль поля. По прямой до трассы она дойдет примерно минут за двадцать. Мелькнула мысль, что можно было бы свернуть в село Пенкино, попросить помощи у местных жителей. Но сама не зная почему, прошла мимо поворота.

Ляна торопилась, хотя знала, что ее никто не ждет. И все же ускоряла шаг. На трассу она вышла, когда уже совсем стемнело. Она подняла руку. Ни один автомобиль даже не сбавил скорости, Ляна уже начала жалеть, что не пошла в село. Там, по крайней мере, можно было бы позвонить в полицию. Или найти местного участкового. Она уже совсем замерзла. Отчаявшись поймать машину, Ляна побрела вдоль трассы по направлению к городу. Через два с небольшим километра, как она знала, был съезд в Жуковку, в крайнем случае, можно пойти туда…

Резко затормозивший возле нее автомобиль напугал больше, чем всегда появляющиеся неожиданно призраки. «Опасайся живых, а не мертвых, девочка», — вспомнила она слова отца, когда к ней впервые «пришла» умершая уже давно бабушка Софья. Ляна и при жизни ее побаивалась, а тут — вот, стоит как живая, с обычной презрительной гримасой на лице…

Ляна осторожно обернулась. В темноте разглядеть водителя было сложно, но она вдруг поняла, кто за рулем.

— Ты как здесь оказался, Сотник? — нервно хихикнув, спросила она и кулем упала ему на руки.

* * *

Михаил гнал, как мог, опасаясь, что в темноте не найдет то место, где нужно будет свернуть с дороги, идущей вдоль поля в лес. В последний раз он был на бывших дачах органов госбезопасности четыре года назад. Ездили ли туда Ляна с Георгом, он не знал, возможно, дом стоит заколоченным с тех самых пор.

Как он заметил одинокую женскую фигуру на той стороне трассы, почему именно в этот момент посмотрел туда? И главное — почему вдруг решил, что это Ляна? Но, резко развернувшись через две сплошные, он догнал женщину и ударил по тормозам.

И это действительно была Ляна!

Что с ним случилось в тот момент, когда осознал, что держит на руках живую, пусть и потерявшую сознание, любимую женщину, он понял позже. В этот момент он сам словно родился заново. В третий раз! Потому что второе рождение было на операционном столе в госпитале.

Ляна пришла в себя быстро, стоило ему усадить ее в машину. Михаил еще несколько минут не заводил двигатель, держа женщину за руку, и глядя прямо перед собой. К Ляне лицом повернуться боялся — увидит, что он сейчас… ослаб, сбросив напряжение этого бесконечно длинного дня, наполненного только одним — поисками ее, Ляны. А он не должен быть перед ней слабым. Потому что уже нет сомнений, что она — жертва тех же аферистов, только по какой-то случайности оставшаяся в живых. Сейчас Ляна Фандо для майора Сотника не только дорогой человек, но и свидетель по делу. Но вопросы он будет задавать позже, после того, как ее осмотрит врач.

Так получилось, что они одновременно повернулись друг к другу, и тут Сотник замер от ужаса — даже при таком скудном освещении было видно, как Ляна изменилась. На исхудавшем лице живы были только глаза. Темно-зеленая радужка почти не видна, ее закрывает расширенный зрачок. Всегда светлая кожа на щеках выглядит, словно покрытая ровным слоем пыли.

— Что, Миша, хороша? — усмехнулась Ляна, не отводя взгляда. — Испугался?

— Мы едем в больницу, и не спорь! — приказал он после недолгой паузы.

— Не буду. Только давай сразу в клинику Седина, там у нас страховка.

— Как скажешь, — согласился он и завел двигатель.

Она сразу закрыла глаза. А он расценил это, как нежелание говорить. Ляна была спокойна, и это пугало его. Она должна бы, если не биться в истерике, так хотя бы всплакнуть. Но Михаил наблюдал только смертельную усталость. И, что страшнее всего, покорность. Прикажи он ей ехать в СК давать показания, только кивнет в ответ. И будет молчать всю дорогу.

Михаил боролся с желанием припарковаться на обочине, обнять ее, прижать к себе и дать выплакаться. Он не сомневался, что с тех пор, как Ляна узнала об авиакатастрофе, не проронила ни слезинки.

— Миша, ты знаешь о крушении самолета? — услышал он слабый голос.

— Да, Ляна. От начальства.

— А что произошло? Почему? Кто виноват?

— Ты должна понимать, что наверняка идет расследование. Никто сейчас не скажет ничего определенного, — увильнул от прямого ответа он.

— Я должна была улететь в Дрезден. Еще вчера вечером! А вместо этого очнулась сегодня в какой-то избе в лесу. Почему?! Кому я мешала?!

— Так ты не с дачи шла? — удивился Сотник.

— Туда я пришла позже, когда удалось выбраться из избы. А раньше… — Ляна замолчала.

— Ну, что раньше? — поторопил он, глядя на дорогу.

— Я все расскажу, Миша. Но… сначала мы вернемся на дачу!

Сотник от неожиданности резко затормозил и съехал на обочину.

— Что случилось? Ты там что-то забыла?

Ляна не ответила. Она смотрела прямо перед собой, на лобовое стекло, но видела ли она его? И вообще, была ли здесь, с ним в машине, или же… Он знал этот отрешенный взгляд. Но она говорила, что давно ничего не умеет, отказалась она от своих способностей. Живет просто женой и мамой, без всяких видений, карт, клиентов. Он, когда услышал это, даже, помнится, вздохнул с облегчением — по крайней мере не вляпается куда не нужно со своими потусторонними «знаниями». И что выходит, все небесные дары к ней вернулись? Давно ли?

— Ляна, очнись, — рискнул он дотронуться до ее руки.

— Миша, поторопись, он уходит. А для него это — смерть. Очень мало шансов выжить, очень!

— Кто — он?!

— В доме остался один человек, ему нужна помощь. Ты можешь просто развернуться и, не задавая вопросов, сделать то, что прошу? — почти закричала Ляна.

Сотник кивнул и, круто вывернув руль, вновь пересек двойную сплошную полосу.

Всю дорогу до дачного дома Ляна молчала.

Михаил не знал, что думать. Он боялся за ее жизнь, а она жива, он думал, что с ней — беда, а она беспокоится о ком-то другом. Кто он, черт побери?! Еще один странник, которого она подобрала в лесу, как когда-то отца Георга Фандо? И Жора впоследствии стал ее мужем, кстати! И что ему, Сотнику, ждать — очередной свадьбы Ляны? «Тьфу, что за мысли лезут в голову! Она только что потеряла мужа, детей… всех! Всех родных! А ты о свадьбе, кретин. Любишь — терпи!» — приказал он себе.

Ляна вдруг повернулась к нему и легко прикоснулась к руке. Его как обожгло, хотя пальцы ее были холодными. Получается, холод тоже обжигает.

— Я все тебе расскажу, Мишенька, потерпи. И ты мне поможешь. Ведь поможешь, да? Ты у меня один остался из той жизни, когда я была жива.

— Ты и сейчас выглядишь ничего так, живенько, — попробовал пошутить он и тут же выругался вслух. — Прости, я кретин.

Она отмахнулась.

Они подъехали к дому в полной темноте. Ляна из машины даже не вышла, она откинулась на сиденье и закрыла глаза.

— Он ушел далеко, не догоним. Да это и немыслимо в такой темноте. Миша, он ранен. Если доберется до избы и сумеет завтра утром спуститься вниз к реке, его увезет какой-то мужик на лодке.

— Ты скажешь, кто он такой?

— Валевский Алексей Львович. Миша, я пока не знаю как, но мы еще с ним должны пересечься. Потому что связаны…

— Давно его знаешь?

— Несколько часов. Да неважно это! Я вижу картинку, где за столом мы вместе — ты, я и Валевский. Поехали обратно, Миша. Вот теперь в больницу. Мне нужно сделать анализ крови. Кажется, я почти сутки пила только водку.

— Ты?! — оторопел от такого признания Сотник, хотя в памяти всплыл рассказ Ткачева. «Он сказал, что бутылки не было. Ни пустой, ни початой, похитители с собой прихватили?» — задумался он.

— Дома точно выпила рюмку, больше ничего не помню. Но когда я пришла в себя в той избе, куда меня привезли, у кровати нашла только пустую тару. Ни еды, ни воды. Я, похоже, водкой питалась. Не веришь? — усмехнулась Ляна.

Он вдруг поверил. Потому что тотчас вспомнил и слова бывшего актера — Ляну вели, поддерживая с двух сторон. Как пьяную. Выходило, пьяную и есть!

* * *

О цыганском таборе в Жуковке Юля слышала в детстве от бабушки. Отрывочные воспоминания, как та пугала ее цыганским бароном, который ворует непослушных детей. И те так и остаются жить в таборе. Грязными и всегда голодными. А еще их учат воровать. Юля тогда боялась ходить на другой конец села: условной границей раздела территорий служила улица, на которой находился рынок.

Бабушка умерла, когда Юле исполнилось шесть, мама почти сразу продала ее дом, Юля выросла в городе и напрочь забыла о цыганах.

А теперь пришлось вспомнить — пропавшая Ляна Фандо оказалась правнучкой местной шувани Любы Бадони, которую должны бы знать практически все жители Жуковки. «Нужно поговорить с мамой, в их классе наверняка учились и цыганские отпрыски. Может быть, она с кем-то и дружила? Хотя, вряд ли. Скорее, знаком с цыганами сам Сотник, он работал в том районе. Но его расспрашивать о них нет смысла. Пока не будет хотя бы одной ниточки, ведущей к ним», — подумала Юля.

О старой шувани она узнала из статьи журналиста-блогера Григория Сокольского. Юля была на него подписана, даже как-то их знакомили в клубе, но на бегу, тот, конечно, ее не запомнил. Показался Сокольский Юле тогда слишком серьезным, этаким ботаном в круглых, гарри-поттеровских очечках, и с волосами, забранными почти на макушке в дулю. Помнится, у нее тогда мелькнула мысль, что без очков и с простым хвостом в резинке он стал бы похож на отца Арсения. Они были одного роста, почти одинаковой комплекции и оба обладали, как говорят, правильными чертами лица. Сокольский улыбнулся Юле, но тут же отвел взгляд на свою спутницу. Вот ее она знала хорошо. А лучше бы не знать: сразу Артем как-то приземлился в ее глазах, упал ниже плинтуса — девица эта, Туся Ярова, в быту — Наталья Яровая, когда-то училась с Юлей в одном классе. Сейчас считала себя бьюти-блогером, на самом деле зарабатывая на вебкаме. У Юли была мысль уйти из подписчиков Сокольского, но ей ужасно нравился его слог: писал грамотно и достаточно объемно, но читались его посты легко, словно предложения были связаны единой нитью, вытекая одно из другого. Юмор присутствовал, часто едкое словцо в адрес героя Юле казалось чересчур резким, но на оскорбления Сокольский никогда не переходил. Хотя врагов себе точно нажил, Юля об этом знала. Порой находил Григорий своих героев в трущобах Шанхая, так называлось в городе место на окраине, где до сих пор в ряд стояли три заводские общаги, и где селился народ поживший, уставший от жизни и насквозь пропитой. Однажды Сокольский там откопал бывшего дознавателя НКВД. И этот старик, вполне себе в уме и в здравой памяти за ящик пива наговорил ему на диктофон десятки историй о загубленных им жизнях. Но взял с Сокольского обещание, что опубликует тот его рассказы только после его смерти — знал, что той жизни ему почти не осталось. Теперь Григорий открыл отдельный блог для этих историй. Пока Юля прочла только две.

Она почти не удивилась, когда поиск выдал ей его фамилию в тегах рядом с фамилией Бадони. И это оказалась та самая статья о прабабушке Ляны и о цыганах Жуковки вообще. А вот источник этой информации для читателей Сокольский не раскрыл, поэтому Юля решила, что придется просить своего приятеля еще раз свести ее с Григорием.

Юля, не откладывая, набрала номер Стаса Горина, тот откликнулся сразу, просьбе не удивился и минут через пять уже сообщил, что завтра в десять часов вечера они втроем встречаются в том же клубе, где виделись и в прошлый раз.

Она не была уверена, что получится расспросить блогера о цыганах в тот же вечер, но имена из статьи выписала и запомнила, чтобы было о чем спрашивать. Зачем ей все это нужно, Юля пока не определила, но смутно маячила версия, что пропажа Ляны может быть связана с ее цыганскими корнями. Тут и вспомнилось, как бабушка твердила, что все цыгане — воры (коней крали, детей и золото). Зачем красть взрослую женщину, Юля могла предположить — чтобы миллионер Фандо дал за нее выкуп.

Она была уверена, что у Сотника в эту сторону даже мыслей нет. Почему бы ей самой не вникнуть в тему?

И была еще одна причина, чтобы покопаться в прошлом предков Ляны Бадони — Юлю интересовала сама пропавшая женщина. Ей очень хотелось бы понять, чем та так зацепила любимого Юлиной матерью Сотника. Так зацепила, что тот буквально дышит и живет ею, страдает и не скрывает этого, вызывая у нее, Юли, не только удивление, но и уважение к такому постоянству.

Она разложила перед собой четыре листочка с выписанными из статьи именами цыган Жуковки. Самый большой интерес у нее был к Насте Баркан — преемнице шувани Любы Бадони. И в этом выборе присутствовало некое лукавство: было у Юли одно давнее тайное желание, о котором не должен узнать никто и никогда. И тем более — Сотник. Юля — крещенная, воцерковленная, верующая в Бога, страстно хотела знать свое будущее. Как обычная баба, обывательница с недалеким умом. Отец Арсений ей как-то сказал, что к гадалкам обращаются не от отчаяния, как она думала, а от неверия в себя и в Бога. «А Создатель всегда даст тебе силы, чтобы справиться с любой бедой. И людей, которые помогут». — «Может быть, гадалка и есть тот человек, который поможет?» — «Не думаю… она же информацию берет у душ умерших. А кто знает, какая эта душа? Может, шутница, а может, и обманщица. В любом случае — неуспокоенная, мятущаяся рядом с местом, где жил человек, в теле которого она пребывала во время своего земного путешествия. И что ее не отпускает в Чистилище? Почему мечется? Кто же знает?». Юля слушала, но не особенно ему верила. Это церковь считает, что все гадания от беса. А отец Арсений сам говорил, что церковь — тот же самый институт, созданный человеком, только не светский.

И все же Юля, пока отец Арсений был рядом, с походом к гадалке не торопилась. Но с тех пор, как он уехал, думала об этом все чаще. Было немного стыдно и страшно, но желание это упрямо напоминало о себе каждый раз, когда мать заводила разговор о семье и детях. И не дай Бог, если они при этом ссорились. А это случалось все чаще, потому что список сыновей подруг, приятельниц и сослуживиц, которых ей прочили в мужья, заканчивался. А она, Юля, ни о ком из списка не сказала и доброго слова. Она все чаще отвечала матери, досадуя и срываясь на грубость — мол, отстань. Ей всего двадцать четыре, она работает в мужском коллективе (где ей тоже пока не приглянулся ни один из сослуживцев), и ей есть, о ком думать. Тот, кто действительно дорог, о ком болит душа, сейчас там, где настоящая война, как ее ни назови. И она будет ждать его возвращения, потому что обещала. А будут ли у нее муж и дети, она узнает у… гадалки. Да, хотя бы у этой цыганки — Насти Баркан. Конечно, можно бы и сразу отправиться в Жуковку, ее дом укажут жители. Но Юля для начала хотела пообщаться с Сокольским. Потому что на первом месте стоит все же не гадание, а информация о жизни Ляны Бадони.