Паночку, даражэнькі, дай пораху крышку,

Калі маеш увагу на старога Грышку!..

От ліха наляцела! Прыйшло на астатак:

Найлепшае заўчора з нашых жарабятак

Мядзведзь — падла... дый каб жа ваўкі яго з'елі!

Задушыўшы ў лесе, кінуў каля елі...

— Смотри ты, и про нашего брата, лесника, кто-то сочинил! — был поражен Михал.

***

Шла весна. По ночам мороз еще затягивал лужи тонень­ким ледком, но уже кое-где пробивались из-под снега пер­вые проталины. Солнце ласково заглядывало в окна кре­стьянских хат и звало детвору на улицу. Вчера вздыбился и пошел Неман, весь луг залило, и льдины поплыли у самых гумен. Над деревней пролетел журавлиный клин.

— Курлы! Курлы! — тянули низко над землею птицы.

— Журавли летят низко — значит, весна близко,— сказал дядька Евхим.

Ученики из ближних деревень не пришли в школу, и Корзун распустил детей на неделю, пока не кончится па­водок.

Кастусь с Алесем и младшими сестричками с самого утра играли, не отходя далеко от лесничовки. Пригревало солнце, по двору бежали ручьи, на глазах оседали сугробы. В воздухе стоял неумолчный гомон весны: распевали жаво­ронки, грозно шумел Неман, звонко журчала их безымян­ная речушка. Пробуждалась природа.

— Смотри, на дубе уже скворцы! — сказал Алесь.

И правда, на высоченном дубе меж ветвей с прошлогод­ними листьями расселись вешние гости и выводили свои трели.

— Чудо увидел — скворцы! Вон уже и аист расхажи­вает,— сказал Костик.

Ребята пускали кораблики, сновали вдоль речушки. Ни­кто не хотел домой.

Мать едва дозвалась их обедать.

Вечером из Несвижа вернулись отец и дядька Антось. Михал, видно, заглянул по пути к Хруме — был в хорошем настроении.

— Ну, дети, весна! Скоро конец учению,— сказал он.— Посмотрим, чем вы похвастаетесь... А ты, Костик, о чем задумался? Не зря ли вы хлеб ели?

— Он, татка, написал стишок про весну! — отрапор­товал Алесь.— Да не хочет читать: стесняется.

— Стишок? Это хорошо. Давай-ка прочитай, прочитай, а мы послушаем.

— Смелее, сынку,— подбодрила мать.

Кастусь чувствовал себя неловко, однако вышел на сере­дину хаты. Мать, подперев рукой голову, стояла у печи и смотрела на него. Дядька раскуривал цигарку. В его при­щуренных глазах было молчаливое одобрение. Это придало Костику духу, и он начал:

Сонца грэе, прыпякае,

Лёд на рэчцы затрашчаў,

Цёплы вецер павявае,

Хмар дажджлівых ён нагнаў...

Костик глянул на отца. Тот удовлетворенно слушал и кивал головой.

I зіма, як дым, прапала;

Зелянеюць луг, паля...

Як ад болю, ачуняла

Наша родная зямля,—

смело закончил Костик.

— Наша родная зямля... Хэ, вишь, как складно вывел,— не смолчал Михал.— Сам написал, не врешь? Ну, молодчина! Подойди-ка, сынок...— Отец приобнял Костика, чмок­нул в щеку и полез в карман.— Ну, одним словом, вот тебе за это,— положил он в ладонь Костику рубль.— Книжек купишь или что там еще...

Приехали семинаристы

На берегу Немана ученики играли в «чижика», когда примчался Сымон Самохвал:

— Семинаристы едут!.. Семинаристы!

Напрямки, через орешник, хлопцы выбежали на улицу. Навстречу им двигалась подвода. Рядом с нею шли семина­ристы в своем форменном одеянии: красные рубашки, большие черные шапки. На грядке телеги восседал несвиж­ский извозчик, на возу лежали сумки, связки книг, верхняя одежда.

У Базылёвай хаты подвода остановилась. Прищемистый, плечистый семинарист, взяв с воза свой узел, прошел во двор.

— Это же Яська! — обрадованно крикнул Костик. Братья вбежали в хату, когда Яська уже обнимался с матерью. Он подрос, возмужал, но с лица изменился мало: такой же лобастый, такие же чуть-чуть оттопыренные маленькие уши.

— A-а, альбутские школяры! Ну, здоровы были! — про­тянул семинарист руку Костику и Алесю.

Потом Яська рассказывал о том, как живется в семина­рии, о своих учителях, их привычках и чудачествах.

— Трудно учиться в семинарии? — поинтересовался Костик.

— А ты как думал? Это тебе не в народном училище... В подготовительном и первом классах здорово жмут... Мно­го приходится зубрить, особенно по церковнославянскому. Да ничего, еще год отмаюсь, а там пойду на свой хлеб.

— А книг интересных в семинарии много? — допыты­вался Костик.

— Как тебе сказать? И много, и мало. Не все книги выдают... Попросишь, скажем, Тургенева, а тебе говорят: «Будешь в третьем классе, тогда и прочтешь, а пока бери Загоскина или Данилевского...» Да и читать особенно не­когда. А вообще-то книг много. Целый класс с нашу хату уставлен полками.

— Неужели?! — разгорелись у Костика глаза.

Яська не ответил, вылез из-за стола и взял с полки черный футляр.

— Откуда у тебя скрипка? — удивился Костик.

— Не моя, дали поиграть,— ответил семинарист.— Пошли на завалинку!..

Вечерело. Тянул теплый ветерок. Возле церкви на бере­зах и кленах кричали вороны. Где-то на другом конце деревни пели девчата, их молодые, звонкие голоса будили вечернюю тишину. По улице протарахтела телега: видно, замешкался в поле кто-то из сельчан...

Яська тихонько повел смычком. Грустная мелодия по­плыла над сонной деревней, отголоски ее покатились дале­ко-далеко, наполнив звуками всю округу. В ней слышались шорох листвы под дыханием ветра, гомон неманских волн, птичьи голоса и какие-то неясные порывы сердца, которых не высказать словами...

Скрипка умолкла. Как зачарованные, смотрели хлопцы на Яську. Перед ними был не тот, давешний робкий «дарэктор», а настоящий музыкант-волшебник.

— Научи, Яська, меня играть,— нарушил молчание Костик.

— Я и сам еще толком не умею,— смутился семина­рист.— Да ничего, приходи после уроков...

Вдруг совсем близко послышалось:

Реве та стогне Дніпр широкий,

Сердитой вітер завива...

— Идут наши хлопцы! — вскочил Яська.

С того дня Яська вырос в Костиковых глазах.

А немного погодя о семинаристах заговорила вся Миколаевщина.

Было это так.

Семинарист третьего класса Адам Милюк собрался в Негертово к родне. Вышел на улицу и видит: возле концевой хаты, где жила вдова Синклета, собралась толпа. Адам подошел ближе. Во дворе голосила женщина, кляла кого-то последними словами:

— А чтоб на вас мор да хвороба! А чтоб вы по горе ходи­ли и света не видели!.. Людцы добрые, ратуйте!

— Что здесь происходит? — спросил семинарист.

— А то не видишь? У тетки Синклеты забирают коро­ву за недоимки,— ответил кто-то из толпы.

Адам Милюк смело прошел на подворье, где урядник с сотским силились забросить на рога корове веревку.

— Пане начальник,— обратился Адам к уряднику,— нельзя ли повременить? Сирот ведь обижаете.

— Извольте не вмешиваться не в свое дело! — зло буркнул урядник.

— Адаська, сынок, помоги! — с плачем бросилась к семинаристу Синклета.— Это ж я десять рублей в казну не заплатила... Просила-молила — завтра последнее полотно продам и рассчитаюсь...

— Господин урядник,— сказал Милюк,— подождите полчаса, и мы соберем деньги.— Он снял шапку, положил в нее серебряный рубль и стал обходить толпу: — Кто помо­жет вдове и бедным сиротам?

В шапку упало несколько гривенников и медяков. Каж­дый из четверых семинаристов дал по рублю. Мало! При­шлось обойти хаты деревенских богатеев, заглянуть к Корзуну, к корчмарю Мовше.

— Ну, расплачивайтесь, тетка Синклета,— высыпал Милюк деньги из шапки.

Рысь

Незаметно пролетел еще один год. Кастусь окончил народное училище, сдал экзамен в Столбцах и получил свидетельство. У него уже давно была заветная мечта — поступить в Несвижскую учительскую семинарию. Там большая библиотека, там учат играть на скрипке, семинари­сты устраивают постановки, поют в хоре. Семинария пред­ставлялась Кастусю неким храмом, откуда выходят люди с факелом в руках и несут свет в темную деревню неграмот­ному селянину. Доходили, правда, слухи и о том, что учиться там нелегко, что преподаватели муштруют учащихся, но это не особо заботило. Наука Кастусю давалась легко, и вселяло робость лишь одно: одобрит ли его намерение отец...

Прощай, школа! Прощай, Корзун! Прощайте, дядька Евхим и тетка Антоля!

Дома хлопцев радостно встретили мать, Владик и сест­рички, лишь отец озабоченно сказал:

— Школу закончили — молодцы! А что мне дальше с вами делать? Один битюг уже отирается возле хаты,— показал он на Владика.— Ладно, будет мне помощником. А куда вас пристроить? Дома всем оставаться не с руки.

— Молчал бы уж,— вмешалась мать, ставя на стол мачанку.— Пускай хлопцы перекусят с дороги, потом и поговоришь.

— Такая уж дорога — от Миколаевщины до Альбути. Я за день по лесу в пять раз больше выхожу... А прикинуть, как дальше быть, нужно, чтобы они знали, что да как. Может, кого-то в помощники к писарю, а второго даже на чугунку. Вон Аггей Милюк, братка ты мой, служит на стан­ции Красновка в Донбассе и горя не знает. Сказал, что на покрова снова будет в Миколаевщине и может взять одного хлопца с собою... Надо будет поговорить с ним.

— Мне все равно. Могу и на чугунку,— сказал Алесь, не отрываясь от миски.

— Ладно! А ты, Костик, куда хочешь? Что молчишь? — допытывался отец.

— Нет, в писари я не пойду!

— А куда же ты пойдешь, сынок?

— Лучше уж свиней пасти, чем быть писарем!.. Вон Петрусь Грихинин рассказывал. Пошел он в волость какую-то справку взять. Так и так, говорит писарю. А тот: «Не могу написать, зубы болят». Догадался Петрусь и приносит маленькую. Писарь тогда берет ручку и говорит: «Мужик мужиком... Что бы тебе догадаться да прихватить еще хвост селедца». Пришлось Петрусю идти и за селедкой.

— А что ж ты хочешь? Волостной писарь — это, брат ого-го! Начальство! Без поклона не подходи,— толковал отец.— И не все такие обормоты, как тебе кажется.

Кастусю давно не терпелось сказать отцу о том, что у него на уме, и он тихо произнес:

— Хочу в семинарию...

— Тоже мне счастье! — махнул рукою Михал.— А что хорошего в жизни наставника? Ты подумал об этом? Ни те­бе земли, ни огорода! Загонят в какую-нибудь глушь, дадут сотню чумазых огольцов — вдалбливай им грамоту в му­жицкие головы. А что платят? Рублей десять, от силы шестнадцать! Где ему равняться с волостным писарем! Давай тогда лучше на телеграфиста учись. Видал Баранов­ского, что служит на станции в Столбцах? Всё казенное. Блестящие пуговицы, фуражка с гербом, форма... И платят, поди, не хуже.

Но Костик не сдавался:

— Учитель никогда не обидит мужика. О чем ни спроси, все знает, все расскажет... Письмо сыну в солдаты напишет и прошение, если нужно...

— Браток ты мой! Разные и наставники бывают. В Свержене когда-то был Кондратенко... Век в корчме пропадал и под забором валялся, как собака... А надо с чем-нибудь к нему — без маленькой и не суйся...

— Что мне тот сверженский учитель! — чуть ли не плача, проговорил Костик.— Я вот наших семинаристов вижу...

— В семинарию хочешь? — вздохнула мать.— Высоки там пороги — не под наши ноги... Ты же знаешь, какие мы с твоим отцом богатеи.

— В семинарии казна кормит и одевает,— вставил свое слово дядька Антось.— Раз уж Костик так настаивает, пускай идет. Хлопец он толковый, наставник из него выйдет что надо.

С того дня дядька Антось и Владик в шутку звали Костика и Алеся не по имени, а с учетом будущей профессии:

— Эй, кондуктор, принеси ведро воды!

— Будьте любезны, пане наставник, отведать блинов!

Алесь был горд, что его так называют, а Костик него­довал и огрызался. Особенно он разозлился, когда как-то раз Алесь нарисовал его в красной рубахе, в большой черной шапке, со скрипкой и книгами под мышкой да еще снабдил рисунок надписью: «Семинарист Рысь».

Костик набросился на брата с кулаками, в клочья изо­рвал рисунок.

— Что это ты взбесился? — успокаивала его мать.— Как же ты будешь наставником такой злющий? Рысь! Ни дать ни взять — Рысь!

Мимоходом оброненное когда-то дядькой Антосем срав­нение подхватили братья, и кличка Рысь надолго пристала к Кастусю. Она, возможно, так не прижилась бы, если бы он меньше злился. Владика и Алеся это подзадоривало, и они не упускали случая задеть его за живое. Сколько было смеху, когда однажды подошла маленькая Аленка и теребя Костика за штанину, стала просты

— Лысь, ласскажи сказку...

Костик гаркнул на сестренку, та с плачем бросилась искать защиты у матери.

— Нехорошо, пане наставник, ребенка обижать,— смеялся дядька Антось.

Костик припомнил, что кличкой своей он обязан дядьке, и стал прикидывать, как ему отплатить.

Случай представился только осенью.

Зашел к ним в лесничовку по какому-то делу тот самый Рысь, от которого все и пошло,— Янка Андроцкий. Пото­птался в хате и спрашивает:

— Где ж это дядька Антось?

— Жито молотит,— ответил Костик и повел Андроцкого в гумно.

Мужчины закурили, разговорились. Антось расспраши­вал про деревенские новости. А Костик вился возле них, пробовал молотить, разбрасывал снопы, а потом принялся кувыркаться на них. Дядька Антось не стерпел и прикрик­нул на племянника:

— Ты что мне тут игры устроил. Марш отсюда, Рысь!

И только тут спохватился: рядом сидел человек, которо­го тоже звали Рысь.

— Не обижайся, браток,— оправдывался Антось перед Янкой.— Это ж наши так Костика обзывают.

После того как дядька попал в неловкое положение, он больше не вспоминал злополучную кличку, и она стала мало-помалу забываться.

«Еще один Мицкевич...»

Два года готовился Кастусь к поступлению в Несвижскую учительскую семинарию.

Правда, если говорить точнее, то не два года, а две зимы. Чуть сойдет снег — и уже до поздней осени забрасывай книги: хватает другой, более неотложной работы!

Отец вечно занят: то в обходе, то выслеживает для панов глухарей или лося, то везет в замок рыбу или уток. К тому же в последнее время он стал прихварывать. Болела голова, иногда жаловался на рези в животе, пил соду и какие-то лекарства. Уже не заглядывал Михал к Хруме, ходил оза­боченный и понурый. Ссутулился, в черной густой чуприне вдруг пробилась седина. Все чаще и чаще отец присажи­вался к столу и, уронив голову на скрещенные руки, думал горькую думу, вздыхал.