Кто виноват?
Над уроками Алесь сидел мало: только повернется в хате и скорей на улицу. Костик еще читает учебник или решает задачи, а брат уже стучит в окно:
— Выходи скорей!
На этот раз Алесь вбежал в хату и еще с порога крикнул:
— Костэн, пошли! Возле Мовши Карусь Дивах лежит.
Хлопцы побежали к Неману, где у дороги в Свержень стояла корчма Мовши. Там уже собиралась толпа, вились дети, без которых не обходится ни одно происшествие. Карусь лежал навзничь посреди улицы и что-то мычал себе под нос.
— Давай, Карусь, громче, а то не слышно твоей песни,— выкрикнул кто-то из толпы.
Пьяный зашевелился, попытался встать, но ноги не слушались его, голова тянула вниз, и он снова упал на песок. Потом сел, осоловело осмотрел людей и сипло затянул:
Ой па рэ-э-чцы па бы-ы-стра-ай
Станавы-ы ехаў пры-ы-стаў...
Умолк, перевел дух и продолжал:
А за ім пісьмавадзіцель —
Страшэнны грабіцель...
И вдруг запел на другой лад:
Ішоў Тодар з Тадораю,
Знайшлі лапаць з абораю.
Ой ты — Тодар, я — Тадора,
Табе — лапаць, мне — абора.
Карусь пел и в такт песне двигал ногою.
Кто знает, сколько длилось бы это представление, да тут пришла тетка Магда — жена Каруся.
— Ах ты, обормотище, будь ты неладен! — схватила она мужа за шкирку и поставила на ноги.— Лодырь ты несчастный... Чурбан ты окаянный!.. Уже с ума спятил, от дома отбился! И когда только успел нализаться?
Толпа хохотала, потешалась над Карусем и теткой Магдой.
Было в деревне еще одно место, где тоже на потеху собирались люди и где уже несколько раз побывали Костик с Алесем: на Свиной улице возле хаты, в которой жили братья Степан и Янка Андроцкие. Оба небольшого роста, оба злые и драчливые, как петухи. Одно, что их разнило: Степан был глуховат, а Янка подслеповат. Степан имел кличку Шолом, а Янка — Рысь.
«Ростом не вышли, а злости полные кости»,— говорили о них соседи.
Андроцкие часто смешили своих односельчан: жены их в ссоре — Степан с Янкой сцепятся, дети не поладят — опять драка. И смех и грех было видеть, как братья ни за что ни про что катались по земле, пускали друг дружке кровь, а то и норовили схватиться за колья.
Костик приходил домой, ложился спать и долго думал: «Отчего так напивается Карусь? Да и один ли Карусь. Чего дерутся Янка со Степаном? Кто в этом виноват?»
Иной раз Костик с Алесем в воскресенье или в праздник шли на вечеринку. Правда, в хату, где пиликала скрипка и бухал бубен, их не пускали. Они, как и другие мальчишки, отирались на дворе, под окнами.
Костик, бывало, заглядывал через окно в хату, где танцевали хлопцы и девчата. Его интересовали музыканты. Высокий и тощий дядька в жилетке, с лысой головой и седыми короткими усами стоял у печи. Костик не спускал с него глаз, следил за каждым движением: в руках у лысого была скрипка, голос которой рождал в сердце то искристую радость и задор, то грусть и беспокойство... Слушая скрипку, Костик вспоминал Альбуть, песни жаворонков, шум леса, журчание речушки, шмелиный звон...
В один из таких походов кто-то предложил:
— Айда, хлопцы, посмотрим, что Баландиха делает.
Задами направились туда, где в темноте цветился волчьим глазом огонек. По дороге угодили в сухой репейник, перелезая через чей-то забор, поломали жердку.
— Тихо вы, черти! — шепнул Петрусь Демешка.— Кто-то идет...
Впереди виднелись два силуэта, слышны были тихие женские голоса. Женщины свернули на тропку к хате старой Баландихи. Хлопцы, затаясь, посидели на меже, а когда в сенях изнутри звякнула щеколда, пробрались к окну.
На припечке горел осмол, бабка Баландиха мешала ложкой в чугунке и шамкала беззубым ртом. Дверь из хаты в сени была не закрыта, и хлопцы услыхали ее голос:
— А не он ли это, чтоб его так да этак, говорил, будто я ведьма?
У порога стояли две молодицы: одна в полушубке, вторая в длинной, должно быть, мужниной суконной свитке.
— Что вы, тетка! — оправдывалась та, что в полушубке.— Мой же Порфиль такой тямтя-лямтя. Он ни в жисть так не скажет про вас... Может, это другой какой-нибудь Порфиль говорил...
А еще немного погодя хлопцы услыхали:
— Послюни палец, обведи вокруг больного места и говори: «Добрый день тебе, лишай, иди свиньям помешай!» Спать будешь ложиться — делай то же самое, но говори иначе: «Доброй ночи, лишай, иди свиньям помешай!»... А ты чья же будешь, моя голубка? Что у тебя болит?
— Душа болит,— ответила вторая молодица и заплакала.
— Это дочь дядьки Мартина,— принялась объяснять молодица в полушубке.— Так вот у нее, у Натальи, в один год два сынка померли... Ей бы легче было, если б она поголосила или хотя бы всплакнула потихоньку, а то душою только изнывает...
— На все божья воля,— утешала бабка.— Хватит тебе, голубка, изводиться... Еще неведомо, какая доля их ждала бы на этом свете. Может, они счастливее нас, грешных...
— Знаю, тетка, что против божьей воли не пойдешь, но почему он так несправедлив? Неуж я больше других нагрешила, что он меня так жестоко карает? Чем я его прогневала? Чем?
...Поздно вечером возвратился Костик домой. В хате у Евхима сидели Петрусь Грихинин и Базыль Мицкевич — отец «дарэктора» Яськи.
— Что уж тут за жизнь может быть у нашего брата-мужика? — говорил Базыль.— Сколько той земли у нас у каждого? Узенькая полоска, только борону протянуть... А что за земля? Один песок... Плоты погонишь — тоже не разбогатеешь, только намаешься. Куда ни кинь, всё клин!
Слушал Костик разговоры мужчин, а в ушах у него звучали слова пережившей в один год два несчастья матери: «Душа болит...»
«Почему? Кто виноват в этом? Кто?»
«Аист» или «бусел»?
Костику и Алесю посчастливилось. Только взошли они на Среднюю гору, глядь — их нагоняет подвода. Далеко еще, правда, только показалась из деревни.
— Обождем. Попросимся подъехать,— повеселел Алесь.
От Миколаевщины до Альбути добрый кусок пути — верст пять. А тут еще все утро мело, идти по снежной целине трудно.
Хлопцы остановились. В заснеженной ложбине изгибалась и пряталась за деревьями деревенская улица, Маленькие хатки с подслеповатыми оконцами и соломенными крышами выглядели, присыпанные снегом, еще более жалкими и убогими. Поодаль от улицы, вразброс, как грибы, стояли покосившиеся гумна. Кое-где чернели вербы и клены. На пригорке, в центре деревни, возвышалась церковь, а над нею — башня звонницы под зеленой жестью. Немного в стороне темнела покрытая льдом река. Местами Неман был заметен снегом, и русло там угадывалось только по лозовым кустам, росшим вдоль берегов. Буланая лошаденка резво трусила по дороге. Вот сани миновали Теребежи — небольшой пригорок с накренившимися деревянными крестами.
— Да это же дядька Карусь! — радостно воскликнул Алесь.— Мы с ним подъедем до самой хаты.
Буланый, отфыркиваясь, остановился. Первое, что бросилось в глаза хлопцам, был сизый нос дядьки Каруся. Они без приглашения устроились на соломе, и Карусь тронул коня.
— Ну, Алесь, «гостинчика» в лапу тебе Корзун не дает? — спрашивал дядька Карусь.— А ты, Костик, как учишься? Видать, хорошо?
— Его учитель хвалит,— ответил за Костика Алесь, невольно пряча руки: ему таки частенько доставалось линейкой по ладоням.
— Ну и молодцы,— сказал дядька.— Надо учиться. Трудно неученому: все наши беды от темноты. Вам легче будет жить на свете. Может, кто-то из вас когда-нибудь напишет, как мы, бедолаги, жили тут...
Костик смотрел на дядькину спину, на его ветхий, латаный-перелатаный тулупчик, и ему хотелось спросить, почему дядька так бедно одет. Да что ж спрашивать — он сам уже и ответил...
Въехали в лес. По обе стороны дороги стояли деревья в зимнем убранстве. Еловые лапы причудливо гнулись под грузом снега. Даже осины и березы выглядели необычайно красиво: словно чья-то старательная рука щедро укрыла каждую веточку белым пухом. Время от времени с ветки срывался комок снега и рассыпался в воздухе искристыми блестками.
В лесу было безветренно. Примораживало, и хлопцы тесно жались к дядькиной спине.
Вдруг из кустов можжевельника выбежала лиса. Повела острой мордочкой и, вильнув хвостом, скрылась между молодых елочек.
— Смотрите, смотрите, хлопцы! Ли-са, ли-са! — оживился дядька Карусь.
Сани легко покатились с пригорка, и Костик еще раз увидел лису, когда она пересекала полянку...
— Что-то рано вы сегодня пришли,— встретил племянников дядька Антось.
Он шел с гумна и нес резвины соломы пополам с сеном.
— Дядька, а мы лису видели,— похвастался Алесь.— Бежала с Раймусовой горки на Бервенец. Только виль-виль перед нами хвостом... Эх, было бы ружье!..
Назавтра, в воскресенье, когда все, позавтракав, разошлись по делам и только мать укачивала маленького Юзика, Костик присел к столу. Сидел долго, что-то писал, зачеркивал, снова писал и лишь перед самым обедом выбежал поиграть на речку.
Между тем пришли домой дядька Антось с Владиком. Они ходили на Неман проверять верши и принесли несколько окуньков.
Потоптавшись у порога, дядька подошел к полке. Там лежали книги и сбоку на гвоздике висели сумки обоих учеников.
— Ну, Владик, давай-ка глянем, как Кастусь и Алесь учатся.
Дядька любил заглянуть в сумки племянников. Взял одну тетрадь, потом другую. Из одной тетрадки выпал какой-то листок.
Владик поднял его и протянул дядьке.
— Да это, похоже, стихи.— Антось подошел ближе к окну и стал читать.— Про лису с пушистым хвостом. Ну-ка, ну-ка, почитаем...
И тут вошел Костик. Услыхав, что дядька читает его стихотворение, он так и затрясся от возмущения, подбежал, выхватил листок у Антося из рук и выскочил из хаты.
— Ого, какой ты колючий, хлопче! Что тот Рысь, Янка Андроцкий! — разгладил ус дядька.— А чего тут стесняться? Ну, хотели почитать, что ты написал...
***
Кастусь читал много. Перечитал все книги, что нашлись у знакомых учеников. Выпросил у дядьки Базыля два Яськиных учебника без начала и без конца. Самого «дарэктора» не было дома: он учился в Несвижской семинарии. Побывал Кастусь даже в хате у Алеси Лёсик — рослой красивой девочки, тоже учившейся в школе, и принес книгу «Бова-королевич».
В одном из Яськиных учебников Кастусь наткнулся на отрывок из повести Гоголя «Тарас Бульба». Очень взволновало его место, где описывалась смерть Остапа. Когда читал Остаповы слова: «Батько! Где ты? Ты слышишь?» — у него мурашки бегали по спине.
Как давних и близких знакомых повстречал он в Яськиной книге басни Крылова. И уж так пришлось ему по душе пушкинское стихотворение про зиму:
Сквозь волнистые туманы
Пробирается луна,
На печальные поляны
Свет печальный льет она.
Прочтет эти строчки — и как-то грустно станет на сердце, охота домой: перед глазами встает лесничовка, заметенная снегом, слышится материн голос, ее песня:
Ой, гаю мой, гаю,
Гаю зеляненькі!
Чаму ў цябе, гаю,
Лісцікі драбненькі?
Костик сам пробовал писать стихи про Альбуть, но получалось у него, сам чувствовал, неинтересно. А вот басни, казалось ему, выходили лучше. Написал по-русски басню «Ворона и лисица». Не только название — герои тоже были крыловские, но действие развертывалось по-другому. Прочитал брату.
— Ты что-то напутал. Разве у Крылова так? — вытаращился на него Алесь.— Разве лисица может быть добренькой? Не зря говорят: лисица-хитрица... И слова местные есть! Мало тобой Корзун смеялся!..
— Ну и что, если есть белорусские слова? Вон у Гоголя казаки по-украински говорят...
— Что ты с Гоголем равняешься?
«Почему же украинское слово можно вставить, а белорусское — нет? — подумал Костик.— Семинаристы говорили, что Тарас Шевченко писал украинские стихи.
Приходил Костик в школу и слышал, как Корзун кричал, поправляя кого-нибудь из учеников:
— Когда ты научишься говорить по-человечески? Не «птушка», а «птица», «аист», а не «бусел». Когда только я выбью из вас мужицкий дух?
Слушал Костик учителя и снова задумывался: «А может и правда наша мова самая худшая на свете? Все ж таки Корзун — ученый человек, семинарию окончил».
Он вспоминал сказки дядьки Антося и плотника Никодима. Нет, не так уж и плоха наша мова! Сказки интересные, простые, а сколько в них мудрости! А чем плохи песни? Как мать запоет — слушал бы и слушал...
Костик много размышлял обо всем этом, даже хотел поговорить с учителем, но побоялся: опять подымет на смех. На пасху приедут домой семинаристы. Интересно у них спросить...
Ответ вскорости пришел сам собою.
Однажды ученик Сымон Самохвал принес в школу журнал «Природа и люди». На переменке Костик взял у Сымона журнал и стал рассматривать картинки. Один рисунок привлек его внимание. Перекресток дорог. Под высокой березой покосившийся крест, вдали — стена леса. На переднем плане стоит у двери корчмы толстый корчмарь в ермолке и смотрит на селянина, что-то отплясывающего на дороге. Только пыль из-под лаптей. Пониже рисунка стихотворная подпись. Да какая! По-белорусски:
Без музы́кі, без дуды
Ходзяць ногі не туды.
Костик читал и не верил своим глазам. Простенькие и не раз слышанные строки звучали со страниц журнала кажется, как-то по-иному — более смело и красиво. Он всматривался в рисунок и находил в нем что-то очень знакомое и близкое. Здесь же была помещена и небольшая статья про Беларусь. Значит, о «тутэйшых», как они сами говорят, людях знают и в России, о них пишут в русском журнале, пишут на их родной мове!
От радостного волнения Костик не заметил, как в класс вошел учитель.
А через несколько дней он держал в руках листок со стихотворением «Стары ляснік». Кто его автор — было неизвестно, да, признаться, Костика это мало интересовало. Ну что бы ему сказало имя — Янка Лучина? Главное, что стихотворение было написано по-белорусски! А героем его был — подумать только! — лесник.
Переписал Костик стихотворение в свою тетрадку, а в субботу, придя домой, прочел отцу и дядьке Антосю: