— Что это ты как не в себе сегодня? — спрашивала Ганна.

— Нездоровится, мать. Ослаб, сердце недоброе чует...

— Вот забрал себе в голову... Обойдется как-нибудь, Михалка...

На службе отца замещал Владик. Алеся дома уже не бы­ло: уехал в Донбасс, на станцию Красновка. Кастусь помогал дядьке Антосю управляться по хозяйству. Засевал поле, косил, привозил дрова, ездил на мельницу. Даже так наловчился жать, что почти не отставал от матери и дядьки. А выпадал свободный часок — садился читать или шел по грибы.

Зато зимой целыми днями не вставал из-за стола. Го­товился вдумчиво и старательно. Перерешал все задачи не только из задачника Евтушевского, но и из учебника Малинина и Буренина. Усердно учил грамматику К. Говоро­ва, в которой скучные правила иллюстрировались замеча­тельными примерами из стихотворений Пушкина, Лермон­това, Некрасова, Кольцова, Никитина и других русских поэтов.

Поздняя осень. Грачи улетели,

Лес обнажился, поля опустели,

Только не сжата полоска одна...

Грустную думу наводит она.

Костик выписывал такие строки в свою тетрадку и заучи­вал наизусть. Жаль только, что эти стихотворения в грам­матике были напечатаны не полностью и обрывались на самом интересном месте.

***

Кастусь сидит над книгой...

Заглядывает в окно месяц, бросает на пол зеленоватым отблески. Время от времени доносится с улицы гулкий треск. Это стреляет мороз. В морозных узорах на стекле Кастусь продышал глазок и нет-нет да и выглянет в него. В лунном свете хлев и гумно, утопающие в сугробах, даже сосны, за­порошенные снегом, кажутся какими-то не такими, как обычно,— маленькими, приземистыми. Мерцают звезды; побле­скивают, переливаются разными цветами снежинки...

Все уже спят, только мать убаюкивает на печи малень­кого Юзика, который сегодня никак не угомонится, и шепо­том рассказывает ему какую-то сказку: про мальчика, кото­рого до первых петухов не брал сон...

На Кастуся смотрит со стены человек с вьющимися воло­сами, с бакенбардами, с пестрым платком на шее. У него высокий лоб, в больших глазах раздумье и озабоченность. Это Пушкин. Портрет знаменитого русского поэта дядька Антось купил минувшей осенью в Несвиже у какого-то богомаза. Они с Кастусем смастерили дубовую раму и по­весили портрет на стене, отделяющей горницу от кухни.

Кастусь долго любуется великолепием зимней ночи. По­том откладывает книгу, и сами собою рождаются, текут строки... Правда, может случиться так, что завтра перечи­тает он свое стихотворение и листок полетит в печь. Так бывает часто...

Когда приезжали на зимние каникулы семинаристы, Ка­стусь на два-три дня уходил в деревню. Интересно по­слушать новости, можно взять у хлопцев почитать какую- нибудь книгу. Он давно видел себя семинаристом, ему хотелось знать, как выглядит бурса, какие там, в семина­рии, наставники. Наслушается разговоров обо всем этом, и легче на сердце.

Жаль, каникулы проходят быстро, семинаристы возвра­щаются в Несвиж, а он опять остается тосковать один. По­этому все чаще Кастусь просил отца:

— Возьми, таточка, книжек у пани Аксени... Со стихами бери.

Михал обещает, но то забудет о просьбе сына, то неохо­та ему идти в дом к пану лесничему, лишний раз попадать­ся ему на глаза. Однажды пани Аксеня сама спросила, как поживает ее крестник (она была крестной матерью Ка­стуся).

— Спасибо, пани Аксеня. В семинарию готовится. Очень он просил у вас, пани, книжек со стихами, да я не посмел вас беспокоить...

— Со стихами? — удивилась жена лесничего.

— Ага, со стихами, он же сам, панечка, что-то там со­чиняет.

— Пускай, пускай пишет... Может, еще один Мицкевич поэтом станет... Был такой польский поэт Адам Мицкевич. Родом из-под Новогрудка, очень мило описывал наши места, особенно озеро Свитязь. Вы, должно быть, не слышали о та­ком? Вот его книга.

Принес в тот день отец Кастусю два томика стихотворе­ний Лермонтова, баллады Мицкевича на польском языке и рассказал о разговоре с крестной.

Однако долго пользоваться книгами из библиотеки лес­ничего Кастусю не довелось. Как-то в середине лета чуть свет прискакал верхом объездчик Ксаверий и сказал:

— Ну, Михале, пан лесничий приказал нам долго жить. Помер...

— Неужто?.. А боженьки! — всплеснула руками мать.— Кажется, такой был здоровяк...

Вскорости после смерти мужа пани Аксеня с детьми уехала к какой-то родне в Малево под Несвиж, а в доме лесничего поселился новый хозяин — пан Рачковский.

Перед отъездом из Акинчиц пани Аксеня позвала Ганну, отдала ей кое-какие обноски от своих детей и, вручая связку книг, сказала:

— А это моему крестнику. Пусть читает.

Вдова лесничего оглядела пустые стены. У окна в черной рамочке с позолоченным ободком висел небольшой портрет Адама Мицкевича. Сняла портрет, обтерла пыль:

— Вот, еще пусть одна памятка будет...

Когда повесили его рядом с портретом Пушкина, дядька Антось сказал:

— Ну, теперь, братцы, наша лесничовка богатая: целых три поэта...

— А где же третий? — повел глазами Владик.— Что-то не вижу...

— Го-го, брат, какой ты несообразительный! — засме­ялся дядька.— А вон за столом!.. Может, еще и не поэт, а глядишь — выбьется... Хлопец он башковитый. Вот было бы здорово: сын лесника — поэт! Написал бы, как мы тут жили на лесниковском хлебе, как подпанки нас прижимали, а мы духом не падали...

Кастусь, слушая этот разговор, смущенно ерзал на скамье. Он никак не мог понять: всерьез говорит дядька Антось или подшучивает над ним...

***

Новый лесничий заводил новые порядки. День-деньской он рыскал по лесу, бранил и хаял каждого, кто попадался под руку. Все было не по нему: то пни слишком высоки, то дрова не так сложены, то молодой лес не так посажен. Всю­ду совал нос: заглядывал в гумна, мерил поля и сенокосы, пе­ресчитывал коров и овец.

— Тащите княжеское в свой карман, не нашего бога черти! — орал он, краснея от злости.

В Альбуть пан Рачковский первый раз заехал в самый разгар косьбы. Отец был в лесу, а дядька Антось с Владиком и Кастусем докашивали лужок возле криницы.

— Идите в хату, новый лесничий приехал,— Прибежала Юзя.

К воротному столбу был привязан вороной жеребчик, запряженный в расписную бричку с мягким высоким си­деньем. Сам Рачковский сидел на скамеечке в тени и вытирал платком лоб.

— Что прикажете, паночку? — покорно склонился дядька Антось.

— Нало́вить рыбы! Прэ́ндзэй! На е́днэй но́дзе! Бо я не мам часу!..

Если перевести с польского, то это был приказ наловить рыбы, да поскорее, на одной ноге, ибо пан лесничий не располагает временем.

Хлопцы издали рассматривали пана в белом костюме. У него были огромный, как корыто, живот, круглая лысая голова и маленький, пуговкой, нос, а под ним длинные, но жидкие (каких-нибудь пять волосков) усы.

Дядька Антось взял свою снасть, и спустя несколько минут рыбаки уже плюхались в Немане. Но рыба как назло не ловилась! Прошел добрый час, а в торбе всего-то с фунт окуньков и маленький щуренок. К счастью, на них набрел сверженский рыбак Янчур. Он с самого утра был на реке и нес на кукане ладных язей, плотиц.

— Браток, выручай! — попросил его Антось.— Отдай свою рыбу — привезу воз сухой березы... Это ж лесничий велел наловить ему. Попробуй не угодить злыдню...

— О, добже, то ест бардзо ладна рыба! — повеселел пан Рачковский, когда дядька Антось вручил ему торбоч­ку.— Пшиносьте ми каждый чвартэк такон рыбэ!..

Когда лесничий отвязал жеребка и его бричка протарах­тела по мостику, дядька сплюнул и принялся клясть пана:

— А чтоб тебе на боку ездить, Рачок! Каждый четверг захотел рыбы? А смолы с дегтем не хочешь? А рожна тебе!

Только теперь все лесники поняли, каким добрым и по­кладистым человеком был покойный лесничий Константин Сенкевич. Правда, если донесут на кого объездчики Артюшевский и Абрицкий, то не без того — и покричит, бывало, и погрозит пальцем, но без причины лесников не обижал никогда.

Новый лесничий сделал Фабиана Артюшевского обер-объездчиком, и тот прямо из шкуры лез, на всех набрасы­вался, только бы угодить Рачковскому.

— Вот житье настало, чтоб на них немочь! — тяжко вздыхал Михал.— Надо искать какой-то выход... Кажись, кинул-ринул бы всё!..

— А куда ты денешься? — вторил ему Антось.

Подготовительный класс

За день до начала занятий отец привез Кастуся в семинарию. Было это в сентябре 1898 года.

У двухэтажного каменного строения с высокими окнами уже стояло несколько подвод. Крестьянские ребята-под­ростки, такие же новички, как и Кастусь, топтались вокруг возов и с робостью посматривали на здание, в котором им предстояло учиться четыре года. По двору важно расхажи­вали семинаристы старших классов, через раскрытые окна было слышно, как кто-то играл на рояле.

Отец пошел в канцелярию, а Кастусь остался сидеть на возу. На сердце у него были радость и беспокойство. Мечта его осуществилась: он — семинарист! Скоро ему выдадут красную рубаху, черную шапку, книги, скрипку... Приедет он летом в Миколаевщину, будет идти улицей, а какая-нибудь женщина спросит у соседки: «Чей это такой видный хло­пец?» — «Вот тот семинарист? — переспросит Ева или Уль­яна и скажет: — Мицкевича сын».— «Какого ж это Мицкевича?» — «Что, не узнаешь? Альбутского...» От таких мыслей становилось радостно и покойно.

Но радость тут же сменялась страхом. А что, если он не справится с учебой? Скажем, по диктовке получит «кол»? Спровадят его домой, а отец только пожмет плечами: «Ну что ж, бери прыс и погонишь плоты в Ковно — больше будет пользы и тебе и нам...»

Чтобы прогнать такие мысли, Кастусь стал поглядывать, не идет ли отец. Что-то его долго нет. Рядом стояла еще подвода и возле нее — носатенький щуплый паренек тех же примерно лет, что и он. Будущие семинаристы разгово­рились.

К возвращению отца Кастусь уже знал, что щупленького зовут Константин Болтуть, родом он из Кривошина — деревни где-то под Ляховичами.

— Все в порядке. Пошли в бурсу,— сказал Михал.

Отец взял сундучок, Кастусь — оставшиеся узлы. Мино­вав чистенький дворик, они свернули за угол семинарии. Там под кленами и липами стояло старое кирпичное здание, бывший монастырь. На крыльце их встретил сторож — седенький дедок на ноге-деревяшке. Михал на ходу в суме­речном коридоре шепнул ему на ухо несколько слов и сунул в руку двугривенный.

— Милости прошу, вот сюда! — Дедок отворил дверь.

В большой комнате стоял длинный крашеный стол, а по обе стороны его выстроились железные койки разных цветов и фасонов. Справа и слева от стола возвышались две круглые печки, словно закованные в черную блестящую жесть, в углу под вешалкой стояло несколько табуреток. Было в комнате бедно и неуютно, но довольно чисто.

— Иди, голубе, сюда...— простучал по полу деревянной ногою сторож.— У окна оно бывает холодновато, а вот тут в самый раз. Печка близко и сенник мягкий...

Не успел Кастусь толком осмотреться, как в комнату вошли еще два семинариста: тезка, с которым он познако­мился у подводы, и за ним какой-то верзила.

— Здорово, братцы! — весело пророкотал верзила, сбрасывая с плеч торбу.— Пока пешедралом притопал из Слуцка, приустал малость. Алексей Алешкевич! — протянул он руку Михалу и обоим Кастусям.

Тезки с интересом и удивлением смотрели на Алешкевича. Перед ними был настоящий богатырь: высокий, плечистый, похожий с лица на цыгана. Черная копна волос, только глаза голубые...

Кастусь проводил отца и едва собрался пойти назад, как подъехали земляки Сымон Самохвал и Алесь Сенкевич, с которыми он два года назад учился в Миколаевщине в школе. Сразу отлегло на душе: со своими хлопцами в семи­нарии не пропадешь!

Земляки обосновались в одной комнате с Кастусем. На­говорившись, они развязали свои торбочки и присели к сто­лу. Кастусь пригласил Алешкевича и Болтутя.

— Нет, спасибо, хлопцы. Я перед самым Несвижем перекусил,— отказался Алексей, а Болтуть достал баночку меду и присоединился к новым знакомым.

Но тут в комнату ввалились три старших семинариста. Увидев на столе мед, один из них, курносый рыжий парняга, грозно крикнул:

— Гэй, вельзевуловы дети, вытряхивай торбы! Все слад­кое и вкусное — сюда!

Хлопцы робко переглядывались и не знали, что делать: отдавать жалко и перечить старшеклассникам боязно. Ры­жий протянул уже руку к баночке, но тут произошло нечто неожиданное: Алешкевич спокойно встал и сунул непроше­ному гостю под нос пудовый кулака

— А это ты нюхал?.. Да я из тебя дух выпущу!..

Рыжий растерянно попятился, а потом резво вышмыгнул в дверь...

Вечером в комнату, где устроились новички, вошел Ан­тон Мороз — русоволосый семинарист в форменной одежде. В руках у него были сундучок с вещами и связка книг.

— Принимайте, хлопцы, в свою компанию! — весело сказал Антон.

Новички уже знали, что семинарист третьего класса Мороз назначен в их комнату старшим. Кастусь, Сымон Самохвал и Алесь Сенкевич были рады: старший — их земляк, они даже немного знали его. Когда хлопцы учились первый год у Корзуна, Антон, к тому времени уже окон­чивший школу и готовившийся поступать в семинарию, иногда приходил писать диктовки.

— О, да тут вся Миколаевщина, вижу, собралась,— радостно улыбнулся Мороз и, обращаясь к Кастусю, доба­вил: — Встретил твоего батьку. Наказывал, чтоб я не давал тебе потачки... Так что, брате, смотри!..

***

В класс вошли директор семинарии — статский советник Павел Дмитриевич Мелиоранский и двое учителей: один низенький, лысоватый, второй — худой и высокий.

Кастусь первый раз так близко видел директора. Это был довольно симпатичный мужчина лет сорока пяти, в меру упитанный, высокий и стройный. Был он в черном костюме, на груди сияли ордена Владимира, Станислава и Анны. Мелиоранский внимательным взглядом окинул учащихся и сказал:

— Господа семинаристы! Вы вступили в храм науки... Этот храм является верным оплотом православной веры на многострадальных исконно русских землях, где поднимает голову гидра латинианства, непокорства и смуты...