И дядька Антось свое слово сдержал.

В воскресенье он был в Несвиже, ездил купить гвоздей, стекло для окон, еще кое-какую мелочь и привез Костику две книги: «Родное слово» Ушинского и «Басни» Крылова.

День-деньской мальчик не расставался с книгами, таскал их в своей пастушьей торбочке. Ходят коровы по полянке или по лесной опушке, где трава получше, а Костик ляжет в тени и читает:

У лукоморья дуб зеленый;

Златая цепь на дубе том;

И днем и ночью кот ученый

Все ходит по цепи кругом..,

Читает, и кажется ему, что все это — про их Альбуть. До самого Немана раскинулся заливной луг, высятся на нем величавые зеленые дубы. Не там ли ходит кот-сказочиик?

Перед глазами старая береза — свесила ветви чуть ли не до земли. А может, это не ветви, может, русалка расчесы­вает свои длинные волосы?

Виднеется в вишняке и избушка без окон, без дверей... Это плотники кончают вязать сруб их лесничовки. Где-то там топчется дядька Никодим — шутник и говорун.

Вот бы запомнить все сказки, которые рассказывал Ни­кодим! Откуда он столько их знает? Видно, сам выдумывает. Как это научиться складывать сказки? Не так, поди, и труд­но, раз Никодим и дядька Антось научились. Стихи склады­вать, наверное, труднее. Надо спросить у Никодима и дядьки Антося, умеют ли они сочинять стихи.

Костик засмотрелся вдаль. Плывут в синеве белесые об­лачка. Текут чередою мальчишеские мечты...

А что, если бы он, Костик, умел складывать стихи? О чем он написал бы? Ну конечно же, о лесных жаворонках, об их песнях. Написал бы о весеннем лесе, когда распус­каются первые нежные листочки. О Немане и о лугах — как на них выходит рать плечистых косцов. О сказочном убранстве деревьев зимой...

Можно было бы написать и о том, как дядька Антось варил клецки из березового сока, как они, хлопцы, ходили ночью на охоту — на барсука, как Алесь расправился с за­дачником... Но все твердят, что на том языке, на котором говорят простые селяне, стихотворения не напишешь. Не­ужели это правда? Люди на родной мове говорят, сказки складывают, песни поют, а почему же стихов нельзя на­писать?

Мальчик так задумался, что не заметил, как Красуля и ее годовалая телушка влезли в потраву.

— Эй, Костик, ты куда смотришь? — послышался не­вдалеке голос Алеся.

Потом братья пасли на пару, играли в ножички, а ближе к вечеру погнали коров поить на криничку. Там, поодаль от леса, рос старый дуб с гнездом аистов на макушке. Аист, по-местному — бусел, стоял на одной ноге и оглядывал надречные просторы.

— Хочешь, Алесь, скажу тебе стишок про бусла,— предложил Костик.— Слушай:

Стаіць бусел на сасне,

Пазірае на мяне...

Не успел Костик закончить, как аист взмахнул крылья­ми, медленно поплыл над лугом.

— Гнездо у аиста на дубе, а не на сосне,— посмеялся Алесь над Костиковым стихотворением.

— Сейчас придумаю иначе,— не сдавался Костик.— Ну, а теперь:

Стаіць бусел на дубе

I пытае, дзе Якубе...

— Это ты про Якуба Матюту? — переспросил Алесь.— Так его же тут нет, он где-то в Миколаевщине печи кладет...

— Я вовсе не про печника хотел сказать... Это просто так, для складности...

— Сам ты Якуб,— отмахнулся Алесь и, прыгая на одной ноге, затянул: — Я-куб, Я-куб, насыпь круп!

Дядька Антось

Костик проснулся чуть свет: кто-то громко стучал в окно.

— Ну и ломится! — вскочил с постели дядька Антось.— Кого-то, поди, нечистая сила гонит уже с наказом...

Дядька вышел в сени, громыхнул засовом, и спустя ми­нуту в хату ввалился Степан Андроцкий. Лицо и вся его одежда были в крови.

— Ты это где, соседе, так разукрасился?

— Антоська, дороженький, помираю,— заплакал не­трезвый Степан.— Дай, браточка, воды напиться... Во, смот­ри, как рассадил мне голову Рысь... Иду к становому в Свержень...

— Эх ты, человек — на голове шапка! Чего вы там не поделили? На кого же ты пойдешь жаловаться? На родного брата! Тебе будет легче, если он в каталажку сядет? А соли тебе в глаза, головешку в зубы!.. Да вас обоих надо бы разложить да отходить добрым кнутом, чтоб десятому заказали...

Дядька Антось подошел к Андроцкому, схватил его за ворот и повел в угол за печь. Там снял с по́чепки ведро и стал лить воду Степану на голову:

— А ну, нагибай башку... Мойся, мойся! Хорошенько хорошенько три... Ишь, красавец... Хвастает, что ему, дуролому, юшку пустили... Теперь вытирайся. Вот, хоть на чело­века стал похож!

Андроцкий посидел немного в лесничовке, успокоился, выпил полгорлача сыворотки и стал собираться.

— Теперь можешь идти... Куда? Он еще спрашивает! Поворачивай оглобли и прямиком домой, если не хочешь, чтоб над тобою люди смеялись.

Степан молча встал из-за стола и подался к двери.

Антось с хлопцами вышли посмотреть, куда пойдет Андроцкий. Тот постоял немного на кладке и двинул на­прямик в Миколаевщину...

А какое-то время спустя встретил Степан дядьку Анто­ся и долго благодарил:

— Ой, как хорошо, брат, что ты не пустил меня тогда к становому, а то заварилась бы каша. Мы уже с Янкой по­мирились...

Заглядывали миколаевщинские в лесничовку и по дру­гим делам. Едут, скажем, на ярмарку Парфен или Казик Скородьки или еще кто, забегут в хату и просят:

— Антоська, родненький, дороженький, поедем со мною в Мир... Хочу купить коровку. Поможешь выбрать...

— Оно-то и недосуг, да что с тобой поделаешь,— от­вечает Антось.— Едем.

Зимой у дядьки Антося была иная забота.

На криничной речушке, что протекала вблизи лесничовки, мостика не было, и люди переезжали ее вброд. Замерза­ла речушка только от берегов. Даже в самые лютые морозы посередке ее журчала вода. Едет возчик из Столбцов или мужик из Миколаевщины, лошадь подойдет к речушке — и стоп! Тонкий лед проваливается под ногами, и лошадь боится идти дальше. Хозяин пускает в дело кнут, прини­мает в сторону, но нелегко управиться с норовистым жи­вотным...

Тогда дядька Антось выводил из хлева Сивака, подпря­гал его к саням, и лошадь, что недавно робела ступить шаг, смело шла с Сиваком по воде. Иной раз дядьке приходилось запрягать Сивака в свои сани и пускать впереди проезжего, чтобы подать пример какому-нибудь там Буланому или Гнедому...

Однажды ночью дядька услыхал: брешет, прямо захо­дится Такса. Подошел к окну. Через стекло, наполовину замурованное морозом, было видно, что у брода собралось несколько подвод. Дядька обул лапти, накинул на плечи кожух и пошел глянуть, что там стряслось. Надо же выру­чать людей.

— Ну, человече, спасибо тебе,— говорили подводчики, когда Антось помог им переехать на ту сторону.— Вот, получи за хлопоты. Если б не твой конь, нам бы всю ночку тут маяться...

— Нет, братка, ничего я не возьму! Грош цена человеку, который не поможет другому в беде... Езжайте, людцы, с богом!..

***

Привыкли дети к Антосю, а Антось — к детям.

Только один раз им привелось разлучиться...

То ли Михал под горячую руку обидел брата, то ли Ан­тось поддался на уговоры плотогона Петруся, каждую вес­ну приходившего по его душу,— как бы там ни было, но однажды собрал он торбу и пошел с Петрусем в Песочное вязать плоты.

Костик слонялся из угла в угол по двору, сбегал в лес, но нигде не находил себе места.

— Мама, а мама, когда же дядька Антось вернется?

— Не знаю, сынку... Плоты он погнал.

— Так нам без него скучно.

— Что ж я поделаю?

Месяца через два дядька возвратился. По тому, как ра­достно бросился он целовать малышню, как потом принял­ся раздавать подарки, было видно, что он тоже скучал по детям. Каждому насыпал в подол по горсти конфет, Ганне достал из торбы кашемировый платок, а брату — юфтевые сапоги с длинными голенищами.

— Ну, обижайтесь не обижайтесь, а принимайте с по­винной. Плотогона из меня не вышло... Подплываем к Любче, а там уже люди за севалки берутся... И так у меня заще­мило сердце. Все бы кинул-ринул да назад пешедралом, только Петра нельзя было одного бросить. Добрались до этих самых Прусов, и Петро понял, что на следующую ходку придется ему искать другого напарника...

В школу

В Миколаевщине на Столпецкой улице стояла большая присадистая хата из двух половин. Походило это строение на корчму или, точнее сказать, на сарай при корчме. В свое время хата была, видно, крыта гонтом. Потом гонт сгнил, крыша потекла, и одну сторону пришлось перекрыть соло­мой, а вторую — только залатать.

Хотя строение это осунулось и вошло в землю, оно вы­делялось среди деревенских халуп: бросались в глаза боль­шие окна, на улицу выходило крылечко о двух побеленных столбах. Над крылечком — жестяная вывеска: сверху дву­главый орел, под ним ровные рядки букв: «Никольское народное училище».

Когда-то само строение, двор и хлевушок, стоявший поодаль, были обнесены забором. Без досмотра от забора остались только дубовые столбики.

— Видите хату, ну, где три трубы? Это школа... Вон с той стороны наставник живет, а там — классы,— с видом знатока и человека бывалого говорил младшим братьям Владик, когда они шли однажды по Столпецкой улице.

Миновало время, и вот отец как-то приезжает из Миколаевщины и — хлопцам:

— Учили вас Фурсевич, Яська Базылёв, да им с вами, шельмами, трудно было сладить... Теперь пускай малость помуштрует Корзун. Вот уж попляшете... Договорился я, что все втроем пойдете в школу...

— И я? — насупился Владик.

— А что ты, такая уж важная цаца или, наоборот, тугой такой до учения? На всех, браток, мест не хватит, чтоб лес­никами служить. Глядишь, еще и батьку вашего выгонят... Надо, чтоб грамоту знали, спину она не оттянет. Тогда в город или на железную дорогу можно будет податься...

Воскресным днем Антось привез хлопцев с их манат­ками к дядьке Евхиму, и вот сегодня, в понедельник, они первый раз шли в школу. Вернее, первый раз только Алесь с Костиком: Владик, ползимы отучившийся в деревне, знал здесь все ходы и выходы.

Костик был слегка взволнован. Его давно уже влекла школа, но кое-чем и пугала. За короткий свой век он привык к тишине и малолюдью, а тут, в Миколаевщине, гомон, крик, толчея. Никакого тебе простора, лес далеко. С первого дня Костик затосковал: «Как там дядька Антось? Что он сейчас делает? Отец, поди, уже пришел из обхода. А мама, видно, сестричек кормит...» Не хватало ему лесного гула и крика скворцов, что стайками носились над полем. А ночью сни­лась мать, дядька Антось звал по грибы...

— Смотрите, Николай Феофилович пошел,— перебил мысли Костика Владик.

— А кто это? Наставник? — в один голос спросили братья.

— Ага, учитель. В школе его только так и надо звать: Николай Феофилович,— поучал Владик.

Когда хлопцы вошли в ворота, школа уже гудела, как потревоженный пчелиный улей. Несколько мальчишек в полотняных рубашках и холщовых штанах робко стояли с торбочками через плечо у крыльца с двумя побеленными столбами.

— Пошли! — храбро толкнул Владик дверь в класс.

Первое, что бросилось Костику в глаза,— это длинные парты, стоявшие в два ряда. Между партами носились ученики, бросались шапками. У классной доски задиристы­ми петухами наскакивали один на другого, готовые сце­питься, два парня постарше остальных.

— Куча-мала, на подмогу звала! — едва переступив порог, выкрикнул Владик и тут же подмял под себя двоих новичков.

Со многими здесь он был знаком раньше, его тоже знали.

— Эгей, Струк! Стручок! — устремились на его клич какие-то мальчишки.

Рослый и сильный Владик свалил в кучу-малу еще трех учеников, оседлал их, свистнул в три пальца. Из сеней подоспели другие ребята, стащили Владика на пол, пово­локли в кучку робеющих новичков. Свалка, крики. Под шумок кто-то огрел Костика по голове торбочкой с книгами.

— Учитель! Учитель! — послышались голоса.

***

Костик постепенно привыкал к школе и к жизни в де­ревне. Читал он бегло, писал и решал задачки тоже непло­хо, и учитель посадил его во второй класс, вместе со стар­шими братьями.

Владику было стыдно сидеть а одном классе с малышней, да и наука не очень-то его занимала, и недели через сбежал домой в Альбуть. Там отец задал ему порку и сказал:

— Не хочешь, бездельник, учиться — сиди дома! Будешь свиней пасти...

Костик с Алесем остались вдвоем.

Учился Костик хорошо: тихо сидел на уроках, внимательно слушал учителя. Корзун даже раз-другой похвалил его.

Однажды учитель вызвал к доске Петруся Демешку и обращаясь к классу, сказал:

— Вы, дети, пока не записывайте. А ты, Петрусь, слу­шай и пиши.

Петрусь написал то, что услышал: «В деревне волки церковь съели».

Костик уже знал, что учитель любит задавать заковыристые вопросы.

— Кто исправит две ошибки? — обвел класс взглядом учитель.

Костик подошел к доске:

— Слово «волки» нужно писать с большой буквы и вместо «съели» — «из ели». Тут говорится про елку.

— Молодчина, Мицкевич! — одобрительно улыбнулся Корзун.

Однако учитель не только хвалил Костика. Однажды ои заставил его краснеть перед всем классом. Писали раасказ по рисунку. А рисунок был такой: измученные, оборванные мужики волоком тащат баржу. Костик косил глазом на рисунок и старательно писал. Николай Феофилович ходил по классу и следил за тем, чтобы ученики не списывали друг у друга.

— Что это за слово? — сердито ткнул он пальцем Костику в тетрадь.

— Волэ...

— И что ж это, пане мой, такое? — прямо затрясся oт негодования учитель.— С чем это «волэ» едят?

Корзун был сыном шляхтича-арендатора из-под Копыля. Родители его с горем пополам говорили по-польски и всячески унижали мужиков и мужичью мову. Домашняя закваска выстоялась в стенах Несвижской семинарии, где преподаватель русской словесности на каждом шагу сдирал местную шелуху, как он говорил, с речи будущих учителей. Приехал Корзун в Миколаевщину убежденным противни­ком белорусской «мовы», особенно резал его слух здешний говор:

— Что это за волэ, снопэ, панэ? Разве нельзя научиться говорить по-человечески — волы, снопы, паны? Эх, темнота!