Это был очевидный успех. А если учесть, что на де­лянке росло несколько яблонь, дававших тень и не позво­ливших ржи по-настоящему отцвести, то становилось ясно, что урожай мог быть и большим...

Тогда же, весной 1953 года, начался эксперимент и на опытном академическом поле в Боровлянах. Правда он шел с опозданием на один годовой цикл. Окончательный сбор урожая ржи в Боровлянах ожидался только через год, осенью...

Пока же выводы были такие:

Первое: описанный способ дает большую экономию семян обеих культур.

Второе: под обе культуры почва обрабатывается только один раз.

Третье: и ячмень, и рожь дают повышенные урожаи. Ячмень не заглушается сорняками, так как последним не позволяет пробиться наверх рожь, которая, в свою очередь, хорошо развив за лето корневую систему, делается более стойкой, лучше зимует, быстрее набирается сил весною и поэтому дает более длинный и тяжелый колос и более высокий стебель.

Четвертое: от укоса осенних зеленей ржи получается значительное количество зеленой массы, которую можно использовать для силосования.

Обо всем этом Константин Михайлович написал в различных популярных и научных изданиях. Сразу посы­пались письменные и устные опровержения. Возражения сводились к следующему: если выгодно, то почему этот способ отбросили и забыли? Второе: давнишний способ годится для свежевыжженных земель, удобренных золой. В иных же случаях требуется обильная подкормка, чтобы питательных веществ хватило для обеих культур — ячменя и ржи...

«Разумеется, этот способ требует уточнения: надо выяс­нить, как лучше готовить почву, когда, как и чем лучше подкармливать зеленя. Практика подскажет способы ска­шивания или стравливания ржаных зеленей, а также весеннего рыхления почвы... Теперь слово за исследова­телями...» — писал Якуб Колас в статье «Справа, якая заслугоўвае ўвагі» («Калгасная праўда», 1 сентября 1953 года).

В трудах и заботах незаметно бежали дни, месяцы и даже годы. В декабре 1953 года умер давний приятель из Болочанки Кастусь Дятка, а 29 августа 1954 года скончался в Акинчицах брат Владик. Все это отражалось на самочувствии и настроении: «С уверенностью могу сказать, что я уже безнадежно состарился: чувствую силу притяжения земли, плохо носят по ней мои ноги, память тоже притупилась». А в письме к знакомой он высказы­вается еще определеннее: «У меня такое ощущение, что 1954 год — мой последний год жизни. Чувствую себя плохо, и чем дальше, тем хуже». Начали сниться отец, мать и Мария Дмитриевна. Почему-то во всех снах он ждал из дальней дороги отца или мать, а их все не было. Ждал и Марию Дмитриевну — она, правда, приходила, грустная и усталая, жаловалась, что нездоровится, и снова готовилась в дорогу. Сон как сон... Но по народным приметам, если снятся покойники и ведут все время разго­воры о дороге, так это будто бы сама судьба уже готовит человека в тот путь, который не сулит возвращения...

И все же, несмотря на такие вот сны, на недомогание, 1954 год ознаменовался большой победой: закончена третья книга трилогии и полностью напечатана в «Полымi». Теперь стояла не менее важная и трудная задача: просмотреть две первые книги — «У палескай глушы» и «У глыбі Палесся»,— кое-что поправить, кое-что уточнить, еще раз пройтись по третьей книге, где дописать, где просто рубанком по сучку провести, чтобы трилогия «На ростанях», писавшаяся на протяжении тридцати лет с гаком, стала цельным произведением.

На склоне дней

Но если уж не везет, так не везет. Мало было привычных, через всю жизнь пронесенных хвороб, на тебе еще одну — острый аппендицит! В ночь с 18 на 19 января 1955 года дав­ний знакомый и славный хирург Бобрик сделал операцию. Операция прошла относительно успешно и быстро, но через несколько дней явилась вечная спутница — пневмония. Ну, думалось, вот тут уж всё... Однако и на этот раз Констан­тин Михайлович выкарабкался. Правда, лежал в больнице долго, больше месяца. С операцией немного запоздали, потому выздоровление шло медленно и трудно.

Возвратившись домой, Константин Михайлович вместе с Максимом Лужаниным готовил к печати трилогию «На ростанях».

Позднее опять был подмосковный санаторий «Барвиха». Докучали там врачи с процедурами, прописывали много таблеток, порошков и уколов. Погода была холодная и дождливая. «Я тут словно пленник: не могу пойти за ограду санатория и послушать, как растут хлеба, яровые, трава»,— писал он Михасю Лынькову. Жаловался:

Ох, «Барвиха»! Ох, «Барвиха»!

Ты не радасць мне, а ліха.

Июль 1955 года прошел в «Королищевичах». Хотя самочувствие было не из лучших, он не сидел сложа руки, а готовился продолжать работу над поэмой «На шляхах волі». Перечитывал сохранившиеся главы, думал о компо­зиции. Шла полным ходом, так сказать, подготовитель­ная работа. Одно плохо: донимала бессонница. Надо было иметь под рукою несколько книг, чтобы ночью, когда не спится, читать, хоть чем-то заниматься. Иногда писались старческие, иначе не назовешь, стихи. Вот стихотворе­ние «Сам сабе», написанное тем летом в «Королище­вичах»:

Няўзнакі, няўзаметкі —

Хоць сам скажу сабе —

Пасохлі мае кветкі,

Канец маёй сяўбе...

Назавтра перечитал он это старческое сетование, поду­мал и дописал концовку:

Мяне ў жывых не стане,

Сыду я ў небыццё,

Ды вечна будзе ранне,

I песні, і жыццё.

Настала пора писем. После долгой разлуки сыскались давние знакомые: поэт Владимир Дубовка, академик Гаври­ла Горецкий с женой, Александр Голуб, с которым вместе когда-то сидели в минской тюрьме, поэт Юрка Гаврук и многие другие. Константин Михайлович откровенно радовался и всячески помогал людям, возвращавшимся с далеких и трудных жизненных дорог в родной край.

Правда, были и письма, выбивавшие из рабочей колеи, вызывавшие злость и обиду. В одном из писем он жало­вался: «Много шлют писем, попреков, скулят насчет денег...»

Надо сказать, что и раньше знакомые и незнакомые обращались к Якубу Коласу с просьбами дать взаймы денег. Обращались братья и сестры, далекая и близкая родня, земляки и просто люди, попавшие в беду, Констан­тин Михайлович, конечно, не швырялся деньгами направо и налево, но не был и скупердяем. Он старался помочь людям, верил им и редко ошибался. Плохо было лишь тo, что в Миколаевщине давно бытовала легенда о Коласе-миллионере. Потому родня очень часто и назойливо тре­бовала денег. Еще в августе 1952 года Константин Михайло­вич отвечал брату Юзику: «Ты пишешь, что я много денег отдаю чужим. Да, брате, приходится иногда и чужому че­ловеку помочь, но эта моя помощь пусть не вызывает у вас зависти и зла на меня. Даю, сколько могу, и своим...» Перед самым 1956 годом он снова сдержанно и спокойно отвечает Юзику на его жалобы: «Не прав ты, когда утверж­даешь, будто я помогаю тебе, как нищему: по десять тысяч нищим не дают. Кроме Коласова брата, у Коласа есть сестры, родственники и родственницы. Есть много и чужих людей, сирот, которые тоже нуждаются в помощи».

Шел 1956 год — последний год жизни.

Начался он с болезней. Константин Михайлович возвра­тился из Москвы с гриппом, потом началась традиционная пневмония. В марте опухли руки: врачи признали гриппоз­ное воспаление суставов.

И пошло всё последнее...

30 апреля наведался в Миколаевщину. Пришло в го­лову набрать местной грязи и попробовать лечить ею руки. Но вышло так, что он, словно чуя душою недоброе, при­ехал попрощаться с родным гнездом. Побывал в Акинчицах, взглянул на хату, в которой родился. Прежде чем ехать в Смольню, завернул в Теребежи, постоял у могилы отца и матери, потом прошел на то место, где, как ему говорили, похоронен дядька Антось, постоял в раздумье, вытер слезу:

— Прощайте, дорогие! Худо мне, очень худо!.. Соби­раюсь приехать помирать в Смольню. Сяду где-нибудь в тенечке под липами, буду видеть Неман, буду вспоминать прожитое...

О намерении приехать в Смольню, чтобы здесь расстать­ся с жизнью, он сказал и брату Юзику.

Юзик на это ничего не ответил: то ли не дошло до него, то ли просто не придал значения словам. Констан­тин Михайлович прошел в конец огорода, чтобы лучше видеть Неман и луга, залитые вешней водой. Он словно прощался со всею природой, с детством, с местами, с которыми была связана его жизнь в родном наднеманском краю. Всматривался в Неман долго и пристально, любовал­ся дубами в Бервенце, потом пошел в хату...

Там гости уже вставали из-за стола. Константин Михайлович выждал, пока встанут все, сел на лавку, на то место, где сидел, когда приезжал Янка Купала. Взял пол­ную чарку, мысленно чокнулся с Купалой, выпил, откусил хлеба и тут же вылез из-за стола.

— Куда, куда торопишься? Поешь! — забеспокоилась жена Юзика.

— Нет, надо спешить. К вечеру надо быть дома.

В скором времени он поехал в Москву. Необычность этой поездки состояла уже в том, что ехал не один, а в сопровождении сына Данилы и медсестры. Проведя не­сколько дней в Москве, снова заявился в «Барвиху». На дворе было лето, и холодные палаты не пугали его. При­ехал он лечить руки, но спустя несколько дней спокойно отмечал: «Руки мои болели, болят и будут, наверное, бо­леть: мало осталось времени, чтобы вылечить их». Так оно и было: через две недели болели не только руки, но и все суставы плечей, локти, болели и ноги. Все это наводило на невеселые мысли. Михасю Лынькову он даже так писал из «Барвихи»: «Земля отказывается носить меня на своем горбу, и недалек тот час, когда она скажет мне: «Слезай с плеч, иди в мое нутро!» А мои ноги и руки подтвер­дят: послушайся, скажут, земли...»

Чтобы забыть про болезнь, не жить ею одной, Констан­тин Михайлович думал об автобиографической вещи, при­нялся готовить сборники «Казкі жыцця» (самое полное издание) и критико-публицистических статей.

После «Барвихи» он поехал на какое-то время в «Королищевичи». Старые ели, что густою стеной обступали двухэтажный деревянный дом и дорогу, ведущую в столо­вую, выглядели на этот раз хмуро и наводили тоску. Было холодно и пасмурно. Летнего тепла не чувствовалось, часто моросил осенний дождь, солнце редко проглядывало из-за туч. Его последнее лето выдалось холодным и дождли­вым.

Днем, если светило скупое солнце, он сидел в кресле на крыльце, а под вечер иной раз шел на площадку перед домом, где горел костер. Сидел в отрешенной задумчивости и наблюдал, как пламя выхватывало из мрака уголок леса. Кругом сновали, кричали дети, подходили писатели и пробо­вали заговаривать с Константином Михайловичем — он отвечал спокойно, но неохотно.

Потом тихонько брел в свою комнату, ложился в постель и долго-долго не мог уснуть. Через открытое окно было слышно, как кричали у костра дети, потом кто-то из отдыхающих приехал на машине, под утро по подокон­нику забарабанил дождь. Хандра, грусть и гнет одиночест­ва. Забылся он, когда начало уже светать. Снились Мария Дмитриевна в белом переднике и Юрка в военной форме, загорелый и высокий. Они собирали его, Констан­тина Михайловича, по боровики в Устье...

Через несколько дней он во второй и последний раз поехал на Нарочь. Ехал неохотно, но раз уж обещал Михалу-адмиралу (Михасю Лынькову) и другим нарочанцам. то слово надо было держать. Побыл там день-другой и стал собираться в обратный путь. Все, кто был на Нарочи в роли хозяев, упрашивали дорогого гостя:

— Константин Михайлович, ну куда вы спешите? Оста­лись бы. Скоро солнце выглянет...

А кто-то нажимал на другое:

— Такие боровички под Свирью полезли... Не может же быть, чтобы все время дожди лили...

Отвечал спокойно:

— Много, хлопцы, у меня дел в Минске. А деньков мало осталось на моем календаре. Ох как мало!

В те дни он в последний раз побывал в издательстве. Отнес директору Матузову рукопись «Казак жыцця». Тот грубовато буркнул:

— В этом году печатать не буду...

Потом из последних сил добрался до дома и лег в постель. Поднялось давление, как никогда болели ноги и руки. Было горько и смешно, что человек, страшно дале­кий от литературы, говорил с ним, с Якубом Коласом, как говорит хозяин с батраком,— свысока и по-чиновничьи грубо и оскорбительно. Даже подумалось: «Не почуял ли и он, директор, что Якуб Колас весь вышел?»

После завтрака 13 августа 1956 года Константин Михайлович попросил шофера отвезти его в лес. Проехали по Московскому шоссе и свернули налево, где на холме стояли высокие сосны, а пониже виднелись купы желтею­щих берез.

Сначала он прошелся туда-сюда: не прячутся ли где-нибудь в зеленом мхе или под кустом боровики. Потом присел на пень. Солнце светило еще по-летнему, но поры­вами налетал холодный ветер, и он вынужден был искать затишек в ложбине у берез. Прилег на сухом пригорке и только тогда увидел рядом с тремя березами большой муравейник. Долго и сосредоточенно наблюдал за муравья­ми и был как-то по-новому удивлен: до чего же организованно эти подвижные существа занимались своим делом. На земле, среди моха и травы, у них были проложены тропки, по которым происходило как бы осознанное дви­жение. Когда же Константин Михайлович попытался за­метить, куда бегут муравьи, то сделал для себя неожидан­ное открытие, что часть из них — верхолазы: одни спешат по березовому комлю куда-то высоко-высоко, а другие так же проворно и отчаянно спускаются вниз. Удивило его и то, что муравьи бежали вверх не по всем трем березам, а только по одной. Значит, на одной березе было нечто такое (надломленная веточка, из которой сочился сок, или что-то еще...), что привлекало их.

Долго сидел он, глядя на хлопоты муравьев, отклю­чившись от всего, что происходило вокруг. Потом молча встал, походил вокруг муравейника и берез, сел в машину и кивнул шоферу: поехали домой. С трудом поднялся в свою рабочую комнатку, перекусил и вдруг почувствовал себя плохо.

В тринадцать часов двадцать минут перестало биться его сердце...

Говорят, у больших людей есть только дата рождения и нет даты смерти. Подтверждением тому жизнь и творче­ство Якуба Коласа.

Родился он в красивейшем лесном краю, где веко­вечные сосны и косматые ели подпирали синее небо, а неподалеку меж зеленых берегов нес свои воды неутоми­мый, тогда еще плотогонный Неман. Акинчицы, потом Ласток — тихие и красочные уголки волшебной неманской стороны. Здесь начинались его жизненные дороги. В Ластке подпаском с кнутом в руке раскрыл он суровую и памятную книгу крестьянской жизни. Однако больше всего впечатлений юной поры связано с одинокой лесничовкой по имени Альбуть.