Простую крестьянскую хати́ну с хлевушком и гуменцем при ней, с клетью чуть в стороне обступали боровой лес и великаны-дубы, рядом в ольшанике летом неумолчно журчал веселый ручеек, вытекавший из лесной кринички, а широкий луг упирался в серебряный разлив работяги Немана. Одним, может быть, не устраивала Альбуть ее обитателей: недалеко от лесничовки стоял «панский дом с лосиным рогом», где хозяйничал сам пан лесничий со сворой горластых подпанков. Зато близко была деревня Миколаевщина, дорогое сердцу фамильное гнездо, где жили и многочисленная родня, и добрые друзья. Там же было народное училище, куда рвалась душа будущего поэта, жаждавшая знаний и открытий.

В Альбути он прочел первое печатное слово, сочинил первую стихотворную строку, слушал песни лесных жаво­ронков, радовался первым весенним грозам. Осталась в его памяти глухая тропинка, выводившая на славные лесные боровины, куда он бегал утречком по грибы. Кроме «дарэкторов» Алеся Фурсевича и Яськи Базылёва, учивших Кости­ка и его двух старших братьев грамоте, был в лесничовке еще один великий наставник — дядька Антось. Натура поэтичная и многогранная, он многое сделал, чтобы сме­калистому и любознательному племяннику раскрылись трудности и заботы крестьянской жизни, величие и неповто­римая краса белорусской природы.

После долгих и тягостных зимних вечеров весна всегда приносила под крестьянскую стреху не только новые хло­поты, но и радость обновления жизни, надежду на лучшее. Просыпалась природа на солнечном пригреве от зимнего сна, пробуждались в юной душе смутные порывы, тяга в неизведанные дали. Здесь, в Альбути, той незабываемой весною загорелась в сердце еще робкая поэтическая искра, и уже никакие лихолетья не смогли ее погасить. Так в неманской стороне объявился свой сеятель песни, песняр мужицкого горя. Зачин его песне дали волны Не­мана, гомон леса, луговое раздолье, чудесные трели жаво­ронков, дядькины сказки, напевы матери и главное — сама жизнь, настойчиво стучавшаяся в окошко заброшенной лесничовки и звавшая к труду и борьбе. Была еще одна важная причина тому, что легко и радостно писались первые стихотворения: «Матчына мова за руку павяла» — так назовет он позже эту причину. Писалось сначала и по-русски, и по-белорусски, но больше влекло его родное слово. Оно, нежное и ласковое, гневное и печальное, по­слушное и гибкое в стихотворной строке, было ближе и милее душе и сердцу.

Потом были учеба в учительской семинарии и нелегкая служба на ниве народного просвещения. Впрочем, «служ­ба», пожалуй, не то слово, просто так принято было го­ворить. Служение! Молодой учитель Люсинского народного училища любил свое дело, любил детей, которых учил, дру­жил с их родителями-полешуками, смело и самоотвер­женно выступал в защиту их прав на землю и волю. Потом — учительский съезд, жестокая расплата за участие в нем.

Якуб Колас пришел в белорусскую поэзию в бурные и грозные дни первой русской революции, пришел уже с известным опытом активной общественной деятельности. Надо отметить еще одно важное обстоятельство: он не просто писал о народе и для народа — его устами говорил сам белорусский крестьянин, молодой поэт пришел в ли­тературу из народных глубин в полном и прямом смысле этих слов.

Доживал свой век Якуб Колас в двухэтажном доме под тихими соснами неподалеку от громадины с колон­надой — здания Президиума Академии наук БССР. За зеленой калиткой и такой же оградой росли яблони и несколько сосенок, перед парадным — небольшой цветник. За домом — приятный тенек, зеленая трава.

На втором этаже — небольшая уютная рабочая комна­та. Через высокую стеклянную дверь, ведущую на бал­кон, видны синее небо и ветви яблонь с пожелтевшими листьями. За окном застыли медностволые сосны, и едва-едва шевелятся их игольчатые лапы.

У входной двери — книжный шкаф, исполненный ис­кусным мастером. На полках за стеклянными дверцами справочная литература, книги друзей и коллег с дарст­венными надписями. Собственные книги. Ниже — автор­ский архив, переписка с литераторами, со знакомыми и просто с читателями. Все, что сохранилось с военных вре­мен, а также более позднее эпистолярное наследие.

У окна обычный письменный стол. На нем прибор с чернильницами в виде дубовых пеньков, бронзовый бюст Пушкина, настольная лампа с абажуром, будильник, с пра­вой стороны стола коричневый портфель о двух замках, книги, несколько писем, до сих пор ждущих срочного ответа, записные книжки и блокноты. Была на столе еще одна нехитрая вещица — лупа в оправе. Казалось бы, лупа как лупа, но стоило поставить ее на ребро, как перед тобою возникал густой бор, отчетливо была видна лесная тропинка, которую плотно обступили комли сосен, косматые ели. Этот милый сердцу поэта пейзаж, видимо, напоминал родные наднеманские леса, а тропинка словно бы вела в дорогую страну детства, в забытую богом, но не забываемую поэтом лесничовку Альбуть...

Рядом с откидным календарем на столе стоял баро­метр, за стрелкой которого так внимательно и с такой на­деждой следил хозяин этой комнаты. Его особенно зани­мало и тревожило то, что в послевоенные годы очень уж часто Атлантика и Балтика показывали свой норовистый характер, часто заливали белорусские поля, зимою не было морозов, а летом — тепла и солнца. Еще хуже было то, что Илье — главному распорядителю по части гроз — не с чем было разъезжать по небу в его золотой самокатке. Где это видано, чтобы весною и летом на Беларуси не шли дожди, чтобы засуха ударила туда, где еще в прошлом году стояла вода в бороздах. Что-то разладилось в не­бесной канцелярии, она давала явные сбои...

Все это проходило через сердце. Особенно переживал Константин Михайлович именно долгое отсутствие дождей. Он плохо спал, вставал рано, смотрел на барометр, бродил по двору, с тревогой и надеждой поглядывая на безоблач­ное небо. Когда же наконец на западе начинало хмуриться, собирались тучи, с раскатами грома первые капли долго­жданного дождя падали на изжаждавшуюся землю и по­жухлую траву,— тут его сердце полнилось радостью...

Всю жизнь Якуб Колас оставался в душе простым крестьянином-хлеборобом: уродят ли хлеба, хороша ли вырастет бульба, будет ли что-нибудь в садах и огородах? Он всегда дорожил куском черного хлеба, любил укутаться от холода в длинный крестьянский тулуп, надеть на ноги обыкновенные валенки.

Конечно же, хозяин домика под зелеными соснами и елями много времени и внимания отдавал делу развития белорусской литературы. Его интересовало, что за смена растет, он заботился о молодых писателях, читал их произ­ведения, встречался с ними, обменивался письмами.

Особой заботой Якуба Коласа был родной язык, родная мова. Сохранилось множество материалов — рукописей, писем, тетрадок с записями, книг с пометками на полях, с замечаниями и оценками,— которые свидетельствуют о том, как народный поэт собирал точные и емкие народные слова и выражения, как вслушивался в живое дыхание языка.

Язык, по определению Якуба Коласа,— это одновремен­но и материал, и инструмент писателя. Поэтому каждое слово в художественном произведении должно быть точ­ным и нести свойственную ему смысловую нагрузку: «Сло­во не реальный предмет, его не возьмешь в руки, не измеряешь и не взвесишь, чтобы точно оценить его и пра­вильно обозначить. Здесь мы имеем дело со вкусом, с чув­ством меры, с эстетической оценкой, а эти критерии не знают определенных правил и постоянных норм... Слово для писателя — это основная канва, на которой строит он свое художественное творчество. И не только отдельное слово, как таковое должно стоять в центре внимания писа­теля, он должен уделять максимум внимания и сочетанию слов как в предложениях, так и в общем плане всех элемен­тов, из которых состоит художественное произведение: описания, диалоги, обрисовка характеров, подача сцен и т. д.»

Отмечая, что в работе писателя происходит непре­рывный процесс словотворчества, что вместе с развитием науки и культуры приходят новые слова и термины, на­родный поэт призывал по-хозяйски относиться к забытой лексике: «Мы располагаем большим словарным запасом, который незаслуженно забыт нами, литераторами, и с успе­хом используется в народе. Значит, перед тем как ввести в обиход новое слово, надо хорошенько обшарить карманы своей памяти, пересмотреть словарные и фольклорные ис­точники, прислушаться к живой речи — а может, и найдется именно то, что необходимо, что уже использовалось и по­чему-то забыто или используется, но неизвестно нам».

О том, кому принадлежат эти мысли, о простом и мудром человеке, большом писателе-патриоте, его жизнен­ных и творческих дорогах-путевинах хотел автор расска­зать в своей книге.