Одно тревожило: на фронтах шли тяжелые бои, немцы рвались к Москве и Ленинграду. Беспокоила и судьба Юрки. Последнее его письмо было датировано 20 сентября, находился он на Западном направлении: 49-й конно-артил­лерийский полк, 3-й дивизион, 8-я батарея. Юрка писал, что, возвратившись из военкомата, он видел, как догорал их дом. Внизу приписка: «Вот уже две недели, как я нахожусь в непрерывных боях. За это время свыкся с войной».

То Юркино письмо они получили в октябре, после чего связь с ним оборвалась. Из газет было известно, что к западу от Москвы, где-то под Вязьмой и Можайском, всю осень шли тяжелые бои. Все волновались, вспоми­нали последний его приезд в Минск. Но особенно, конечно, переживала Мария Дмитриевна. Часто она видела сына во сне, рассказывала свои сны, обливаясь горькими слезами.

— Чего ты плачешь? — не выдерживал Константин Михайлович.— Может быть, он в партизанах. А может, ра­нен и не имеет возможности написать.

Плохо было и то, что Мария Дмитриевна очень трудно приспосабливалась к здешнему сухому и жаркому климату. С самой осени она начала недомогать. В конце сентября — начале октября — пневмония, в декабре — снова пневмония. А тут наступила ташкентская зима: изо дня в день дождь, изредка мокрый снег.

Можно и жить: начали выплачивать пенсию, выслали депутатские, из Москвы получил гонорар, кое-что печа­талось в местных газетах. Все бы ладно, если б не болезнь Марии Дмитриевны. Константин Михайлович сам ходил в магазин отоваривать карточки, сам кухарничал и прибирал в квартире. Писал стихи, писал письма, чаще всего Янке Купале, Михасю Лынькову и Петрусю Бровке, каждый день, как на работу, ходил слушать в девять утра (по мест­ному времени) фронтовые новости по радио. Однажды здесь, в Ташкенте, встретил Виталия Вольского, который рассказал, что 3 ноября 1941 года умер в дороге 3митрок Бедуля, его похоронили в городе Уральске.

Потом пришла долгожданная весть о победоносной бит­ве под Москвой. Постепенно оправилась и встала на ноги Мария Дмитриевна. Можно было думать о переезде в Москву.

У Константина Михайловича давно вызрела мысль сменить Ташкент хотя бы на Клязьму. Для этого нужно было подготовить почву, переговорить с начальством. Не терпелось повидать братков-белорусов: Янку Купалу (устроить ему выволочку за то, что не ответил ни на одно письмо), Михася Лынькова, Кузьму Чорного, Кондрата Крапиву и других, кто находился в Москве. Может быть, что-нибудь удастся прослышать о Юрке, если, скажем, обра­титься к нему по радио. А вдруг он и впрямь в партиза­нах? В сердце не угасала надежда, что сын отзовется, что он жив и где-то воюет...

Константин Михайлович выехал из Ташкента 28 января 1942 года с расчетом, что пробудет в Москве неделю-другую, но сложилось так, что возвратился он только 14 апреля. Набежало множество дел, не отпускавших в Ташкент. 9 февраля он выступил по радио с обращением «К оружию, белорусский народ!», а 28 февраля — с откры­тым письмом к Юрке: «Милый, родной мой сын Юрка! Восемь месяцев прошло с тех пор, как расстались мы с тобою, мой дорогой... Каждый день вспоминаем тебя. Ты живешь в наших сердцах. Если ты услышишь мой голос, отзовись, дорогой Юрка, хотя бы несколькими строчками».

Потом пришлось поехать в Казань на сессию Академии наук БССР. Там была последняя встреча с Янкой Купалой. По возвращении в Москву ждал открытия Второго Всесла­вянского митинга: на 4 апреля было запланировано его Коласа, выступление...

Уезжал из Москвы зимой, а здесь, на юге, уже вовсю хозяйничала весна. Случались прохладные дни, но деревья стояли уже зеленые, цвели сады. Признаться, Константин Михайлович теперь, как никогда, боялся жары. Боялся, как бы не слегла Мария Дмитриевна. Жену он не видел два с половиной месяца, за это время она заметно осунулась и похудела, но держалась бодро. Была надежда, что лето, возможно, выдастся не слишком жарким, а Мария Дмит­риевна уже мало-мальски акклиматизировалась.

8 мая 1942 года пришла телеграмма из Москвы. Лыньков, Бровка и Крапива сообщали, будто бы журналист Степан Нортман видел в Калуге Юрку. Мария Дмитриевна прочла телеграмму, заплакала и сказала:

— Разве он не написал бы нам или в Клязьму, если бы действительно был в Калуге? Нет, сердце другое про­рочит...

— Почему ты, Маруся, только о худшем думаешь?

— О, как бы я хотела поверить, что Юрку и правда видели в Калуге! Не могу... Ладно, обождем неделю-другую. Может, и придет письмо...

Но прошел май, а письма от Юрки не было. Июнь миновал — ни словечка. И вдруг услыхали по радио: не ста­ло Янки Купалы. Телеграмма из Москвы от заместителя председателя Совнаркома Белоруссии Крупени разрушила последние сомнения: нет Ивана Доминиковича.

О, господи! Да что же это творится? Что там с Янкой могло стрястись? Еще недавно, совсем недавно виделись они в Казани, разговаривали, сцепились даже, выпили мировую. Иван Доминикович пообещал, что будет отвечать на письма. И вот на тебе! Такая неожиданная, жуткая новость!

Несколько дней Константин Михайлович ходил сам не свой. Никак не мог поверить, что нет на свете его самого близкого друга, что жизненный путь Янки Купалы обо­рвался в такое время и так далеко от родного порога. В раздумьях и скорби сами собою рождались строки:

Шмат сцежак з табою прайшлі мы,

Адзін пракладаючы след,

I слухалi голас радзімы,

Каб несці той голас у свет.

    Спі, баяне, спачывай —

    Не забудзе цябе край.

I вось абарваліся ніці —

Сышоў ты на вечны спакой,

Буйнейшы наш колас у жыце,

Наш дуб лугавы над ракой.

    Спі, гусляру, спачывай —

    Не забудзе цябе край...

Хотелось поехать на похороны Янки Купалы, по-хоро­шему попрощаться, отдать ему последний поклон. Но... огромное расстояние отделяло Ташкент от Москвы. Надо хотя бы узнать что-то более определенное о его смерти. Константин Михайлович, чтобы заглушить боль и тоску, пишет в Москву друзьям (Лынькову, Крупене, Бровке), допытывается у них, что произошло: «Пишите о Купале. Хочу все знать». Владиславе Францевне он писал: «От всего сердца выражаю Вам мое сердечное сочувствие в Вашем большом горе. Но это не только Ваше личное горе — скорбим все мы. Не верится мне, что не сяду больше рядом с Янкой Купалой за одним столом...» В письме за 17 июля Якуб Колас, говоря о смерти Янки Купалы, при­знавался: «Я не думал, что разлука с ним так глубоко потрясет меня... И вот я осиротел... Я много перестрадал за это время...»

Лето и осень 1942 года прошли в печали, заботах и тревогах.

По-прежнему ничего не было известно о Юрке. Кон­стантин Михайлович никуда не писал, не наводил справок, надеясь на то, что сын жив и когда-нибудь даст о себе знать. Жила надежда или, вернее, иллюзия надежды, что они еще встретятся.

Мария Дмитриевна чувствовала себя плохо. В июле, ког­да на всех особенно сказывался ташкентский зной, она едва-едва держалась на ногах. Болезнь усугублялась упад­ком духа. Как-то еще раньше она словно невпопад сказала:

— Костусь, ты же не обижай Михася, когда будешь жить с другой...

— Что-что? Как это тебя понимать, Маруся? А куда же ты, моя дорогая, денешься? — стал допытываться Константин Михайлович.

— Ладно, не будем об этом,— перевела Мария Дмит­риевна разговор на другое.

Чтобы не растравлять душу жене и себе, он отступился. Да все ясно и так: у Марии Дмитриевны были слабые легкие.

Не радовали и сообщения с фронтов: тяжелые бон тли на юге. Враг захватил Керченский полуостров, Сева­стополь и Ростов, советские войска вынуждены были оста­вить Донбасс и Северный Кавказ, под Сталинградом фашисты рвались к Волге.

По всему по этому пришлось отложить переезд в Клязь­му, запланированный сначала на осень. Тем более что жара пошла на спад: дни становились короче, ночь — прохладнее и длиннее. Теперь можно было жить и в Ташкенте, ждать перемен на фронте к лучшему.

В августе приехал гость. Это был Петрусь Бровка, по­сланный из Москвы посмотреть, как устроился в Ташкен­те дядька Колас, чем ему можно и нужно помочь, чтобы он не знал помех в творческой работе. Константин Михай­лович был рад сверх всякой меры. Петрусь Бровка был в Москве, когда хоронили Янку Купалу, и мог рассказать о трагическом событии.

Когда они собрались пойти знакомиться с Ташкентом, Мария Дмитриевна настояла, чтобы гость снял армейскую форму и надел костюм Константина Михайловича. Долго ходили по городу, говорили о родине, о дорогих обоим местах, перебрали всех друзей и знакомых. Когда вечером возвратились домой, обмундирование Бровки лежало чис­тым и выглаженным — Мария Дмитриевна позаботилась.

Спустя какое-то время порадовал Мицкевичей Михась Лыньков: прислал в письме обыкновенный василек. Обык­новенный, да не совсем — это был василек с родной бело­русской земли. Партизаны прислали его в Москву, а отту­да синий цветок попал в далекий Ташкент, чтобы согреть сердца Константина Михайловича и его семьи.

Наконец наступил долгожданный перелом на фронте, славная победа под Сталинградом, за зиму наши войска на Дону и Северном Кавказе продвинулись далеко вперед. Наступление продолжалось и летом, и осенью. Стреми­тельно шло освобождение Украины, советские войска были близки к тому, чтобы вступить на белорусскую землю.

Но переезд в Клязьму опять задерживался: Михась заканчивал десятый класс. Потом, в июне 1943-го, заболела Мария Дмитриевна. «Сдала, осунулась, ослабела»,— сообщает Константин Михайлович в письме Михасю Лынькову. Опять пневмония. В дневнике Якуба Коласа появ­ляется запись: «Моя Маруся совсем плоха. Боже мой!.. Неужели не привезу ее домой в Белоруссию?..»

Пускаться по жаре в долгую дорогу Марии Дмитриевне после болезни было нельзя. Решили пока податься в горы, на Чимган. Отдохнуть там немного, набраться сил и после этого уже — в далекое и желанное путешествие к родному порогу.

В горы собирались долго, не ладилось то с путевкой, то с транспортом. Наконец добрались до хваленого места и вздохнули полной грудью. Чимган — это величественная и могучая гора, вершина которой скрыта тучами и снегом, пониже — скалистые кручи и каменные столпы, над ними парит одинокий беркут-крылан. Он владыка этих гор, до­лин, шумливых речек и водопадов.

Тишина, чистый горный воздух, настоянный на каких-то целебных травах и спокойной синеве. Под сенью орехо­вого дерева — домик, в нем три комнатки и просторная веранда, где чуть слышно повевает свежий ветерок, который, кажется, баюкает тишину и приносит прохладу. Живи и ра­дуйся. Днем рассматривай горы, а как стемнеет, считай звезды и дыши вволю. Когда приспособились к этой кислородной роскоши, у всех появились аппетит и сон. Даже Мария Дмитриевна и та повеселела.

Пока сидели в Чимгане, в сводках стали упоминать­ся Гомельское, Могилевское и Витебское направления. Взят первый белорусский районный городок Хотимск, потом Климовичи, Чериков, Мстиславль. Оставаться в Таш­кенте было невмоготу, и 8 ноября 1943 года Мицкевичи были в Клязьме.

На новом месте предстояло устраиваться, обживаться. Но к чему хлопоты, если скоро можно будет ехать домой, в Минск! Освобожден Киев, освобожден первый белорус­ский областной центр — Гомель. Туда переехали некото­рые члены правительства.

Михась поступил в Московский авиационный инсти­тут. Данила давно уж обосновался в Москве. А сколько и чего там нужно им двоим с Марией Дмитриевной?! Одно бесконечно тревожило и Константина Михайловича, и Данилу с Михасем — это здоровье матери.

Зима прошла без новых тревог. В марте 1944 года Кон­стантин Михайлович ездил в Ново-Белицу, пригород Го­меля, где проходила сессия Верховного Совета республики. Радостно было встретиться с родной землей, со знакомыми, но душа болела: все вокруг было уничтожено, сожжено, разрушено. Даже лес страшно пострадал от артиллерии.

Вскоре настал день полного освобождения Белоруссии. Ждали его давно. Сначала были салюты в честь Осиповичей и Могилева. 3 июля — освобожден Минск. Ура! Можно собирать вещи и ехать на родное пепелище. Задерживала в Клязьме Мария Дмитриевна. Ей опять было плохо. Потому на семейном совете решили, что в Минск сперва поедет Константин Михайлович, найдет пристанище, куда можно было бы переезжать с больным человеком. Плани­ровалась эта поездка на сентябрь, потом была отложена на октябрь. Правда, получилось так, что первым попал в Минск Данила. Он привез известие: нашелся их сейф. После пожара его спрятали Юркины товарищи. Значит, была на­дежда найти рукописи.

— Э-э, ничего там не уцелело,— махнул рукой Констан­тин Михайлович.

Осень стояла необыкновенная: сухая, солнечная и теп­лая. Можно бы собираться в дорогу, но тут предложили две путевки в подмосковный санаторий «Узкое». Учитывая погоду, грех было отказываться. Академическая лечеб­ница «Узкое» помещалась в бывшем имении князя Тру­бецкого. Рядом огромный и красивый парк, переходивший с одной стороны в боровой лес, а с другой — в дубраву. В первые дни можно было гулять, собирать желуди, разло­жить костерок. Но потом похолодало, стал сыпать снег, по ночам подмораживало...

Вернулись из санатория — и тут оглушительная весть: в Минске 22 ноября умер Кузьма Чорный. Какая-то напасть на белорусскую литературу. Сначала лучший поэт, теперь лучший прозаик. Кто напишет романы, задуманные Кузьмой Чорным? Лишь он мог написать... Чуял он, бедолага, что долго не протянет. Пережитое укоротило ему жизнь лет на двадцать.

6 декабря 1944 года Константин Михайлович приехал в Минск и сразу принялся приспосабливать для жизни домик, отведенный ему рядом с Академией. Это был до­щатый барак, в нем три комнатки и кухня — без света, без печки. Голландку сложили, свет обещали провести. Пономаренко дал команду выделить в распоряжение Константина Михайловича трофейный «оппель». Чтобы зимовать в доме, особенно с больною женой, многое надо было исправить и отремонтировать, раздобыть мебель, привести в порядок водопровод. В разгар этих хлопот позвонили из Клязьмы: Маруся легла на операцию. Он на самолет и — в Москву. Было это 18 декабря 1944 года. Самолет был на половине пути до столицы, когда Марию Дмитриевну положили на операционный стол.