— С мамой что-нибудь? За мной приехали? — спросил он вместо того, чтобы поздороваться.

— Нет, сынок, все у нас хорошо... Это я был в Белостоке и приехал посмотреть, как тебе служится...

Дома Мария Дмитриевна без устали расспрашивала о Юрке: как выглядит, хорошо ли кормят, был ли рад встрече. Константин Михайлович, конечно, утаил, о чем подумал сын, увидев его. Не сказал и о том, какие чувства испытал, когда увидел Юрку холодным октябрьским днем в легкой солдатской гимнастерке. Говорил он с сыном не больше получаса, потому что надо было засветло вернуться в обла­стной центр. Лейтенант Сидорцов предупредил, что вече­рами тут стреляют из кустов по машинам, поэтому ему при­казано проводить Якуба Коласа до самого Белостока.

Мария Дмитриевна долго не могла успокоиться. Ее инте­ресовало об армейской службе буквально все:

— Костусь, а ты спросил у Юрки, почему он отве­чает не на все мои вопросы?

— Видимо, ты задаешь такие вопросы, на которые солдат не имеет права отвечать. Военная тайна...

— Значит, если мать спрашивает у сына-солдата, чем его кормят, так это военная тайна?

— А ты что думала? Конечно, тайна!

Однажды Константин Михайлович допоздна засиделся над «Рыбаковай хатай». Вдруг залаял Лохмач, потом пере­шел на визг и умолк, как бывало, если шел кто-нибудь свой. Он прислушался: во дворе в самом деле раздавались шаги. Потом — стук в дверь, спокойный, но настойчивый.

— Кто?

— Я, Юрка...

Константин Михайлович отворил. В зимней шапке и в длинной шинели, с вещмешком за плечами на пороге стоял сын и радостно улыбался. С ним были еще трое военных.

— Принимайте гостей! — сказал Юрка.

На топот в сенях выбежала Мария Дмитриевна, обвяла сына, заплакала от радости.

Старший политрук ехал из Ломжи в Минск получить кое-какое оборудование и материалы для клуба и политот­дела. Ему нужен был боец, хорошо знающий Минск. Выбор случайно или по подсказке лейтенанта Сидорцова пал на Мицкевича. Так Юрка попал в командировку домой.

Почти двадцать дней пробыл он в Минске и уехал на­зад в Стависки только 27 декабря, в канун нового 1941 года. Правда, все это время мать видела Юрку только по утрам и поздно вечером, когда он, усталый и оза­боченный, приходил с красноармейцами и старшим политру­ком ужинать. Однажды они пришли немного раньше обыч­ного, и боец Мицкевич повел своих гостей в оперный театр.

Когда нагрузили полуторку, на которой приехали Минск, всякими плакатами, книгами, музыкальными инструментами, старший политрук отправил ее в Ломжу с двумя красноармейцами. Оставалось самое трудное: надо было получить тонну газетной бумаги. Не помоги Константин Михайлонич, ехать бы старшему политруку и Юрке с пустыми руками. Он не только раздобыл бумагу, но и договорился, чтобы им дали автомашину.

Почти точно черед два месяца, в конце февраля 1941 года, Юрка снова приехал в Минск. На этот раз его прислали на окружные соревновании по стендовой стрельбе. Теперь он выглядел бывалым солдатом: шинель и гимнастерка сидели на нем ловко и, пожалуй, даже с шиком. Был весел, доволен своим успехом на соревнованиях: получил грамоту и премию за стрельбу. Несколько вечеров провел дома, рассказывая матери о своей службе и демонстрируя солдатский аппетит.

Однако чаще куда-нибудь уходил: то в кино, то в театр, то к товарищам, с которыми учился на геофаке. Уехал неожи­данно. Возвратился со стрельбища, перекусил и говорит:

— Ну, мамочка, сегодня еду в свою часть,

— А что ж ты, сынок, раньше не скачал? Я бы теб собрала что-нибудь на дорогу...

— Я и сам не знал, что сегодня ехать,— улыбнулся Юрка, поцеловал мать и пошел на вокзал с пустым вещевым мешком на плече.

Позже Мария Дмитриевна узнала от соседок, что Юрку провожала на вокзале какая-то высокая девушка в белом вязаном платке.

Константина Михайловича в этот Юркин приезд дома не было: он вместе с Янкой Купалой находился в Грузии, где отмечалось двадцатилетие республики. Потом остался под­лечиться в Цхалгубо. Когда возвратился в Минск, сын при­слал из Ломжи письмо, в котором сообщал, что включен в команду стрелков БВО и скоро приедет на сборы в Минск, а отсюда всей командой в Москву. Мария Дмитриевна не могла нарадоваться этому известию и со дня на день ждала сына.

— Ну, а ты все бедовала,— попрекнул ее Константин Михайлович.— Не так уж трудно ему и служится.

— Ой, не говори, Костусь! Болит у меня душа, ох как бо­лит! — вытирала слезы мать. — Дай боже, чтобы оно зря бо­лело...

Константин Михайлович всю эту весну работал над «Рыбаковай хатай», перевалил за половину, заканчивал уже во­семнадцатую главу. Потом ездил в Вильно, знакомился с бо­гатыми фондами Белорусского музея, который предполага­лось перевезти в Минск. Много времени отняла затея на­чать строительство дачного домика в Березянке. Заготов­ленные в прошлом году под Талькой сто кубометров леса не были в срок вывезены, а за зиму их расхватали разные учреждения. Были планы строиться на Немане, потом — на Вяче, окончательный же выбор остановился на Березянке. Знакомый инженер разметил уже участок — здесь границы усадьбы, здесь сад и огород, здесь хлевушок и гараж. Вбил четыре ольховые вешки, где быть самой даче. Но затея пока оставалась на бумаге...

А Юрка слово сдержал. 15 июня 1941 года он приехал в Минск, а назавтра утречком и Константин Михайло­вич возвратился из Москвы, куда ездил по поводу перевода «Рыбаковай хаты» на русский язык. Отец с сыном обнялись, трижды расцеловались.

— Ну, что у тебя слышно, сынок? Порохом там, на гра­нице, еще не пахнет?

— Тревожно,— ушел от прямого ответа Юрка.

Всю неделю Юрка ходил по утрам на сборы (трени­ровались на стрельбище), а 25 июня их команда должна была выезжать на армейские соревнования в Москву. Никто из них — ни мать, ни отец, ни сын-солдат — не знал, что история отсчитывает им последние мирные дни.

...Стояла настоящая летняя теплынь, в положенное вре­мя проходили дожди, цвели хлеба, много было земляники и черники в лесу. В то памятное воскресенье Мицкевичи всей семьей собирались в Березянку, как внезапно всех оглушила страшная весть:

— Война!

Воскресенье и понедельник прошли в неопределенности и тревоге. Немцы несколько раз бомбили товарную станцию, центр города. В первую ночь с пожарами еще справлялись, а на следующую зарево стояло во всех концах Минска. В по­недельник в направлении на восток, на Москву, потянулись бесконечные подводы и автомашины. Сведения о положении на фронте были очень противоречивы: одни говорили, что наши механизированные части и кавалерия отбросили врага и заняли Кенигсберг, другие — что немецкие танки через Молодечно и Слуцк движутся в Минск.

В понедельник Юрка собрал свои вещички и, торопливо, чтобы не длить тягость расставания, попрощавшись со всеми, ушел искать начальство, которое занималось стрелко­выми сборами. Но вскоре вернулся: завтра, в шесть утра, все они должны быть на Московской улице, в военкомате.

Дома он застал своих в растерянности. Стало известно, что их шофер призван по мобилизации в армию. Значит, выехать за город или в Березянку, чтобы спастись от бомбежки, нельзя. Не было единого мнения, покидать ли Минск вообще. Не получись так с шофером, переждали бы за городом день-другой, а там в зависимости от обстоя­тельств приняли бы решение. Теперь же остались у разбито­го корыта: и машина есть, и не уедешь.

24 июня утром Юрка ушел в военкомат. В тот же день Константин Михайлович нашел шофера, который согласил­ся вывезти их за город. На их, понятно, машине. Едва собра­лись ехать (брали самое необходимое — еду и кое-что из одежды), как налетели немецкие самолеты. Две бомбы рва­нули близко, на соседней улице, и там сразу начался пожар.

Уже сидели в машине, когда Константин Михайлович вдруг закричал:

— Подождите, подождите!

Он выскочил, отпер и распахнул двери в дом (пока, не дай бог, сгорит, пусть люди возьмут что им нужно — всё какая-то польза), потом подбежал к сараю и выгнал из за­кута небольшого белого кабанчика:

— Живи, Белый! Рано тебе смолиться...

Кабанчик испуганно взвизгнул и метнулся через откры­тую калитку на огород...

Часа через два после этого в Войсковый переулок при­бежал Юрка. Еще издали он увидел, что все деревянные до­ма сгорели. Догорал и их дом. Остался только опаленный жаром тополь. С Юркой было еще два красноармейца со стрелковых сборов. Они побывали в трех военкоматах, но нигде никого не застали. Правда, какой-то раненный в обе ноги капитан, которого везли на двуколке, сказал, что есть приказ всем бойцам кадровой службы собираться в Уручье, а раненым добираться до Колодищей. Теперь стало ясно: враг действительно рвется к Минску, надо спешно уходить из города. Юрка хотел сказать об этом отцу, вместе с друзьями захватить что-нибудь из вещей и, если удастся, погрузить семью на поезд в Колодищах.

Он подошел ближе к пожарищу, посмотрел на сиротливо стоящие печи, смахнул слезу. Все уехали. Скорее всего на машине, раз ее нет на месте. Но куда? Доведется ли с ними встретиться?

ЭПИЛОГ

Безжалостная буря

Теперь осталось рассказать о последних полутора десятках лет творческой работы, забот и тревог, радостей и горестей человека, которого белорусы по праву назвали своим Народным поэтом. Многое пережил он за войну, не первую на его веку. Война принесла смерть его близким: в сентябре — октябре 41-го на фронтовых дорогах Смолен­щины затерялись следы любимого сына Юрки; погиб Янка Купала — лучший друг и сподвижник, с которым долгие годы шли рядом, умерла Мария Дмитриевна — верная и заботливая спутница нелегкой жизни. Были и другие утра­ты, раны от которых долго не могли зарубцеваться.

Были, однако, не только утраты. Была прежде всего Победа. Великая и долгожданная Победа над врагом, посягнувшим на родную советскую землю. После войны менялся облик Минска, всей белорусской земли, менялась и Миколаевщина, куда чаще и чаще заглядывал Константин Михайлович в гости к брату и сестрам, к своим дорогим землякам.

Прибавилось кое-что и на его книжной полке. Закончена поэма «Рыбакова хата», написана третья книга трилогии «На ростанях», близилась к завершению поэма «На шляхах волі».

Но старость и болезни неумолимо брали свое, болели руки и ноги, не оставляла в покое пневмония. Правда, в изболевшейся душе и надорванном сердце до поры до вре­мени держалось извечное крестьянское: он не мог без труда, а чтобы трудиться, надо было жить. И в то же время, реально и трезво глядя на жизнь, он все сильнее и сильнее чувствовал уже, как сам говорил, земное притяжение...

Военный и особенно послевоенный период творческой деятельности Якуба Коласа широко отражен в его стихах и публицистике, в дневниках, в содержательном и обильном эпистолярном наследии, в воспоминаниях современников. Нет нужды детально рассказывать и о внешних событиях его жизни: многое на этот счет можно почерпнуть в ме­муарной литературе. И все же...

...Поначалу думалось, что надо только выехать за город от бомбежки и пожаров, но едва остался позади Дом печати, как стало очевидно: возвращаться в Минск нель­зя. Город горел: в стороне Кальварии черный дым подни­мался высоко в небо, пожары полыхали на Сторожевке, на Ляховке, за Комаровским рынком, горело и за парком Челюскинцев, в Красном урочище. Со всех минских улиц в Московское шоссе вливались грузовые и легковые автома­шины, подводы. Многие шли пешком. Шли штатские, шли и военные, хмурые, изможденные...

В пути договорились, что шофер сейчас же вернется в Минск, возьмет свою семью и они вместе будут проби­раться на восток. Еще до наступления темноты шофер уехал на их машине в город, пообещав, что скоро вернется на условленное место в лесу вблизи совнаркомовских дач. Давно стемнело, а машины нет и нет. Мария Дмит­риевна с Михасем прилегли под кустом на траве. Констан­тин Михайлович и Данила остались стеречь: они еще верили, что машина вернется. Ночь была душная и тревожная. Казалось, что горит все вокруг, со всех сторон стояло зарево. Ближе к рассвету от тяжелых разрывов содрогну­лась земля: опять бомбежка.

Машина не пришла и утром. Значит, что-то стряслось. От людей узнали, что поезда до Минска не доходят, а оста­навливаются в Колодищах и возвращаются обратно. Взяли они весь свой скарб (чемодан с одеждой и корзинку с едой) и двинулись на Колодищи. Там посчастливилось сесть на товарняк. Добрались до Орши. Поезд остановил­ся перед семафором: немецкие самолеты бомбили железно­дорожный узел. Пришлось прятаться в лесу. Когда бомбеж­ка прекратилась, Данила сбегал на станцию и позвонил в Левки Янке Купале. Под вечер приехала Владислава Францевна с шофером. Поехали в Левки. Там провели не­веселую ночь с 26 на 27 июня 1941 года.

Янка Купала рассказал, что война застала его в Каунасе,

23-го он был в Минске, а на рассвете следующего дня они с Владиславой Францевной выехали в Левки и добра­лись еще без особых приключений. Теперь надо решать, ког­да трогаться дальше.

Владислава Францевна потчевала Марию Дмитриевну с сыновьями, а Иван Доминикович с Константином Михай­ловичем поднялись на верхнюю террасу и в потемках просидели всю ночь. Разговаривали, курили, а больше молчали и думали. Было видно, как из Копыси на Могилев изредка проползали поезда. В воздухе натужно ревели немецкие самолеты, дважды за ночь они бомбили Оршу.

Едва рассвело, снизу послышался спокойный голос Владиславы Францевны:

— Мужчины! Идите пить чай!

После завтрака шофер повез Мицкевичей в Оршу, но в Копыси повезло: встретили грузовую машину из Гродно и с нею доехали кружным путем до Калинина, откуда уже поездом добрались до Москвы. Месяц прожили в Клязьме, а 7 августа выехали в Ташкент, где было намечено собрать сотрудников Академии наук БССР.

Семь суток тяжелейшей дороги. В вагоне жарко, не про­дохнуть, на вокзалах уйма народу, ничего не докупишься. Остановились в Ташкенте сперва в гостинице, потом полу­чили небольшую комнатку на окраине города, а в ноябре у них уже была хорошая и уютная квартира, можно сказать, в центре.