Немного раньше, 28 сентября, в газете «Звязда» было напечатано обращение Якуба Коласа к землякам. Он писал: «По радио я слышал и читал в газете, что один из моих однофамильцев и земляков просил передать мне, чтобы я приехал в свое родное село Миколаевщину для встречи со своими земляками, чтобы повидаться с ними да побеседо­вать, как говорится, с глазу на глаз, откровенно и прямо. Я очень благодарен за приглашение и за память обо мне. С огромной радостью приеду к вам. Давно меня влечет мой родной уголок, где я рос, учился, где провел свои молодые годы, уголок, которого я не видел уже с 1915 года. С тех пор я бывал в Миколаевщине только мысленно да во сне. Сни­лись мне и Концеволоки, и Михалов крыж, и Дубровка, и Лядины, и Бервенец, и Раймусово широкое, и Высокий берег, и сотни других урочищ... А за это время много воды утекло, многие из моих близких, родичей и знакомых навеки упоко­ились под убогим крестом в желтом песке Теребежей...»

Первую остановку писатели сделали в Столбцах. Эх, никто не знает, как рвалась душа Константина Михайловича заглянуть в родную Миколаевщину, как не терпелось ему хоть пешком сходить в деревню, где живут его братья и сестры, увидеть хату в Смольне, где прошли последние годы матери, поклониться родным могилам на Теребежах... Но на этот раз не выходило.

Надо было ехать в Волковыск, а потом в Белосток. 15 ок­тября они с Янкой Купалой вернулись в Минск, а недели через две снова были в Белостоке, принимали участие в работе Народного собрания Западной Белоруссии.

После этого можно было подумать и о посещении Миколаевщины. Но опять набежали неотложные дела. Первый ве­чер встречи с писателями Западной Белоруссии — в Минск приехали Максим Танк, Пилип Пестрак, Михась Машара и другие. Потом ему было доверено открывать сессию Мин­ского областного Совета. Потом в дом по Войсковому пере­улку, 3 проникли грипп с ангиной. Болели хлопцы, очень тя­жело — Мария Дмитриевна. Сам Константин Михайлович держался молодцом: к нему хвороба не пристала. Но зато он исполнял обязанности сестры милосердия: ходил в аптеку за лекарствами, заваривал травы, сам кухарничал и топил печи, расчищал дорожки от снега. Разумеется, ходил и на службу в Академию наук, начал писать поэму «Рыбакова хата». А за окном в тот год лютовала зима: давно мороз в Белоруссии не показывал так свою силу.

В конце февраля 1940-го стало известно, что крестьяне Миколаевщины выдвинули Якуба Коласа кандидатом в де­путаты Верховного Совета БССР. Теперь уже никуда не де­нешься: надо ехать на встречу с земляками-избирателями. А тут еще и повезло: мороз сдался. Можно и нужно было со­бираться в дорогу. Запланированы встречи с земляками в Барановичах, Новом Свержене и в родной деревне. Констан­тин Михайлович настоял на том, чтобы начать с Миколаев­щины.

Денек 7 марта выдался тихим, солнечным, с небольшим морозцем. Дорога была санная, и пара лошадей легко мчала возок с тремя седоками. Проскочили переезд, редкий сосонник. Показались Акинчицы. Приземистые хатки и хозяй­ственные строения казались еще ниже под щедрым снеж­ным покрывалом.

Константин Михайлович из писем знал, что где-то здесь, в Акинчицах, живет теперь его старший брат Владик, не там ли, у леса, его усадьба? «Надо бы завернуть к нему в гости. Да уж ладно, в другой раз. Может, и он ждет меня в Миколаевщине. Где-то здесь должен быть дом с лосиным рогом. Где же это он? Неужели нет его? Да вот он! Тоже врос в зем­лю и в снег...»

Пошел лес, знакомый каждым придорожным деревом и деревцем. Сколько он тут когда-то походил один или с Семе­ном Самохвалом и Алесем Сенкевичем. Вот здесь когда-то стояла огромная лужа, не пересыхавшая даже в сухое лето. А за теми можжевеловыми кустами тропочка вела на Альбуть. Теперь все тут укрыто снегом.

Лошади не сбавляли хода. Через полчаса лес рассту­пился и впереди показались хаты, а над ними церковный купол и звонница. Миколаевщина! Когда выехали на пригорок, справа обозначились редкие сосны на Теребежах, еще даль­ше — высокие липы в Смольне (саму хатку загораживали Теребежи), а там и закованный в лед Неман, за ним дубы в Бервенце́. Дорогие, родные места! Хотелось сразу свернуть туда, направо, где на отшибе от деревни стояла их лачуга, слепленная когда-то после пожара дядькой Антосем и ма­терью. Там жил теперь брат Юзик с семьей. Но Константин Михайлович знал, что надо ехать в школу, где произойдет официальная встреча с земляками. Вон они ждут на улице, большая толпа собралась, машут руками, снимают шапки. Когда подъехали ближе, он соскочил с саней. Навстречу ему бежали мужчина в длинном старом кожухе и женщина в зна­комом шерстяном платке, в котором приходила к нему мать, когда он сидел в минском тюремном замке. Да это же брат Юзик и сестра Михалина. Михалина плакала и приговари­вала:

— Кастусь! Кастусёк!

— Дорогие мои, милые! — заплакал и он.

Юрка

Юрка в июне 1940 года успешно окончил географиче­ский факультет БГУ и ждал повестки в армию.

Мать не раз любовалась сыном, его стройной рослой фигурой, серьезным, волевым выражением глаз, и если никто не видел, ни с того ни с сего вытирала слезу. Юрка не был красавцем, но какие-то особые привлекательность и взрослость ощущались в его облике: высокий отцовский лоб, светлые волосы, серые вдумчивые глаза, правильный нос, немного пухлые, еще юношеские губы. Правда, иногда глядя на сына, Мария Дмитриевна все же думала: мальчишка, еще зеленый мальчишка. Иной раз она видела, как Юрка умело повязывал галстук, надевал серый костюм, зачесывал на бок волосы и как-то уже совсем по-взрослому, независимо говорил:

— Мама, я взял ключи, схожу в кино и, может быть, на танцы.

Тогда, в то памятное лето, Мария Дмитриевна поняла: Юрка вырос, он уже взрослый человек. Что ни говори и ни думай, это реальный факт. Он сам это хорошо знает и спокойно ждет, когда прибудет повестка.

Юрка ушел служить.

Теперь, вспоминая сына и долго-долго разглядывая его фотокарточку, стоявшую на высоком комоде, Мария Дмит­риевка, когда никого не было дома, тихо спрашивала:

— Как ты там, сынок?

Ночами не спала, все думала о Юрке и часто плакала.

— Ты чего это? — спросил ее однажды Константин Михайлович.

— По Юрке душа болит. Чует мое сердце недоброе.

— Вот еще выдумала. Ты и в Обояни все плакала.

— А разве мы там мало хлебнули?

— Да уж хватило... Но теперь другое время,

— Ой. не скажи! Если, не дай бог, начнется война, снова нахлебаемся горя. А Юрке первому достанется...

Мария Дмитриевна имела в вицу, что Юрка служил в кон­ном артиллерийском полку под Ломжей, в местечке Стависки. Это было почти на самой границе с немцами, хозяйничав­шими на польской земле.

Сам Константин Михайлович знал, кроме того, что Юрка проходит так называемый курс молодого бойца, самый труд­ный период в службе новобранца. Он хорошо помнил, как в школе прапорщиков их муштровали, гоняли и дергали сол­дафоны-фельдфебели. Плохо, что полк на конной тяге, а Юрка с лошадьми почти не имел дела. Правда, летом любил проехаться верхом.

Но хуже и опаснее всего было другое: в воздухе пахло порохом. В Европе давно уже полыхала война. Вернее даже сказать — отполыхала, причем пока в пользу немцев. Весной 1940 года они захватили Данию, повели наступление на Норве­гию. Самое же удивительное и страшное, что прусские ге­нералы умело и легко обошли линию Мажино, вынудили сдаться Голландию, Бельгию, прижали в Дюнкерке английйские и французские войска, а 14 июня 1940 года Париж (подумать только!) сдался без боя...

Константин Михайлович не мог себе представить, что по улицам прославленного и прекрасного Парижа, который всегда останется у него в памяти, марширует гитлеров­ская солдатня. Минуло всего каких-то пять лет, а сколько перемен произошло в Европе! Он ехал на конгресс через Польшу, Австрию, Чехословакию, Швейцарию и Францию. Теперь уже нет Польши, есть только генерал-губернатор­ство с центром в Кракове, нет самостоятельной Австрии, есть только часть немецкого рейха, нет Чехословакии, а есть протекторат Чехии и Моравии и отдельно — «респуб­лик» Словакия, осталась суверенной лишь Швейцария, оккупирована бо́льшая часть Франции со столицей. События во Франции удивили и потрясли весь мир: хваленые фран­цузские и английские армии бросили в Дюнкерке всю свою военную технику. Теперь немецкие самолеты бомбили горо­да и промышленные центры Англии. Летом 1940-го начались бои в Северной Африке. А что дальше? Не надо было быть пророком и дипломатом, чтобы понять, что августовский пакт с Германией — шутка ненадежная. Значит, война близка и первый ее удар примет на свои плечи тот, кто слу­жит до границе или вблизи нее. Как их Юрка.

Худо и то, что и в природе в тот памятный год творилось неладное.

Началось с того, что зима с 1939 на 1940 год выдалась необыкновенно суровой. Когда такое бывало, чтобы на Бе­ларуси морозы добирались до 36-38 градусов, а местами, говорят, даже подскакивали по ночам до 40! Пострадали сады, мороз выкосил груши — слуцкие бэры, сапежанки, цукровки и многие другие более морозоустойчивые сорта. Вымерзли не только груши, но и яблони, сливы, даже сморо­дина и крыжовник.

Весна тоже была сухой и очень холодной. Она чем-то напоминала курскую засуху 1920 года. Выгорали или вовсе не цвели земляника, черника и лесная малина, обмелели реки, высохли ручьи и болота, без поры желтели яровые, за­хирела картошка. Изо дня в день почти весь июнь дул во­сточный суховей. В конце месяца температура поднималась до сорока градусов жары.

Константин Михайлович жил с семьей у Леонида Щербы все в той же Березянке, ходил на Свислочь ловить рыбу, которая не ловилась, купался и с надеждой посматривал в небо. Может быть, сегодня наконец соберется дождь? А небо оставалось светло-синим, высоким, с редкими прозрачными облаками, сулившими солнце и жару.

Однажды как-то вод вечер поднялся ветер, зашумели леса, деревья возле хаты. Посыпались пожелтевшие прежде времени листья. Всю ночь бушевал ветер. Константин Михайло­вич вставал, смотрел на хмурое небо (на нем погасли заез­ды) в надежде, что теперь-то нагонит дождь. Но утром посмотрев на барометр, лишь в недоумении развел руками — стрелка почти не стронулась с места. Правда, похолодало. Солнце в тот день так и не пробилось сквозь тучи, но и капли дождя не упало с неба...

Константин Михайлович в досаде накинул на плечи сте­ганку, пошел на реку. Может, хоть теперь будет клев? Сидел с удочкой на берегу, озяб и, чтобы согреться, раз­вел костерок. Вот так-то! Вчера не было спасения от жары, а сегодня, 1 июля, стеганка не может согреть...

Вскорости все же потеплело, а ровно через десять дней пошли дожди,— и все ожило, расцвело в природе. Не то что когда-то на Курщине. Озимые, правда, прежде времени дос­певали, а яровые стали набирать силу, зазеленели, разве что где-нибудь на песчаных пригорках не могли оправиться. Картошка тоже пошла в рост как ни в чем не бывало. Подня­лось все в огороде, зацвели огурцы, метра на два вымахали конопля и подсолнечник, а самое главное — полезли грибы. Не только лисички, а даже и боровики. Такие славные, тол­стенькие, чистые...

Константин Михайлович давно забросил удочку и другое рыбацкое снаряжение и переключился на грибы. Чуть рас­светет, он — лукошко в руки и в лес. Сначала боровики объявились только в березняках, где-нибудь на пригреве у дороги, куда заглядывало солнце, на открытых полянках, а потом пошли и в боровом лесу. Как-то принес он девятнад­цать штук маленьких боровичков, только один был большой. Назавтра всего одиннадцать, а там сорок один, семьдесят три, и пошло, и пошло... Теперь он поднимал по утрам сыно­вей — Данилу и Михася. Мария Дмитриевна оставалась сушить лесную добычу, а иногда и она подключалась к ним и приходила не с пустыми руками. Насушили боровиков дай боже! И самим хватит, и можно послать в Клязьму. И в Мо­скву — Сергею Городецкому.

Осенью Константину Михайловичу случилось поехать в те края, где служил Юрка. В Белостоке в октябре 1940 го­да проводилась очередная сессия Академии наук БССР.

— Костусь,— сказала Мария Дмитриевна,— ты знаешь, что Белосток совсем близко от Ломжи? Постарайся прове­дать Юрку.

Все ехали на сессию поездом, а он — на своем «форди­ке». Ехал на машине с тем расчетом, чтобы заглянуть к Юрке. Мать напекла, наварила, нажарила всякой всячины, купила на Комаровке хороших яблок и груш, положила и своих.

Константин Михайлович не представлял, как он попадет в Стависки. Но все устроилось просто, хотя и потребовалось вмешательство случая. В президиуме сессии, преследовав­шей не только научные, но общественно-политические цели, сидели военные. В перерыве он разговаривал с одним полко­вым комиссаром и высказал свою просьбу. Тот позвонил куда-то, отдал приказ и сказал:

— На въезде в Ломжу завтра в одиннадцать вас будет ждать мой адъютант лейтенант Сидорцов. Он вас проводит в Стависки и поможет найти сына. Транспорт у вас есть? Та­кой вариант устраивает? На всякий случай запишите мой телефон...

Все сложилось, как было запланировано. Лейтенант Сидорцов встретил «фордик». Одно задело и потрясло Кон­стантина Михайловича, наглядно показало ему облик совре­менной войны — сама Ломжа. Небольшой старинный, надо думать, красивый, тихий и зеленый городок лежал в руинах. Его изуродовали немецкие бомбы в сентябре, в первые дни войны. Двух- и трехэтажные здания магазинов и учреждений в самом центре зияли провалами окон и дверей. Пан Езус не смог защитить, прикрыть от войны и два костела с высокими готическими башнями: вблизи одного, должно быть, разор­валась бомба и взрывной волной разворотило стену и со­рвало крышу; второй, скорее всего, стал жертвой артилле­рийского обстрела — повреждена башня, а весь белый фа­сад выщерблен пулями или осколками. Попадалось много пепелищ с остовами печей, обгоревших деревьев, а на самой дороге — воронок от бомб и снарядов, засыпанных пес­ком.

Юрки в казарме не оказалось, он был на каких-то работах. Часа через три объявился и, завидев отца, бросился ему навстречу. В обмотках и армейской форме Юрка выгля­дел высоким и худым. На лице недоумение и тревога.