Но еще в первый день Константин Михайлович сказал земляку:

— Замечательный город Париж, здесь цвет человеческой культуры, но я уже, признаться, скучаю по семье, по родной и милой Беларуси. Меня уже тянет домой, как ни много здесь интересного... Устал я от большого города. Да и жара началась, не по мне она...

В начале июля Якуб Колас возвратился Минск. Конечно, в Варшаве его постигло разочарование: с поезд­кой в Миколаевщину ничего не вышло. Даже взглянуть еще раз на родные наднеманскне места не посчастливилось: поезд проходил Столбцы поздно ночью.

Вскоре в Минске состоялся писательский съезд, на котором Константин Михайлович рассказал о конгрессе, поделил­ся своими парижскими впечатлениями. Тишка Гартный спросил, побывал ли он в Версале, а Кондрат Крапива ин­тересовался, как в Сене насчет рыбы.

— Нет, по-моему, в Сене рыбы нема,— ответил он и добавил: — А в Булонском лесу нет грибов.

Прошло месяца полтора, и в газете «Літаратура і мастацтва» от 16 сентября 1935 года появляется дружеский шарж на Якуба Коласа художника В. Волкова и эпиграмма Кондрата Крапивы:

Быў я ў Парыжы на кангрэсе, —

То ў Загібе́льцы. браце, лепш:

Грыбоў няма ў Булонскім лесе,

А ў Сене — хоць бы адзін лешч.

Свидание с Миколаевщиной

Возвратившись из Парижа, Константин Михаилович за все лето и осень ни разу не повстречался с Иваном Доминиконичем и, надо сказать, скучал без него.

У них всегда находилось о чем поговорить. Правда, мне­ния. оценки тех или иных общественных явлений или ли­тературных событий не сказать чтобы всякий раз совпадали. Шел давнишний «спор славян», как говорили белорусские писатели. Считалось вполне естественным, что у каждого были свои взгляды, каждый мог отстаивать свою позицию и приводить свои аргументы. На этот раз Якубу Коласу хотелось просто выложить другу накипевшую обиду: видишь, выходит, что в далекий Париж легче попасть, чем в родную и желанную Миколаевщину. Кто тут виною, и не скажешь, но факт остается фактом.

Не встретились друзья по вполне уважительной и простой причине: Янки Купалы не было в Минске. Лишенный воз­можности бывать в Акопах, где прежде жила мать, он по­дался на отдых в деревню Левки. Это далеко от Минска, на Оршанщнне. В лесной глуши, на живописном берегу раз­дольного Днепра, в доме тамошнего лесничего, Иван Доминикович и Владислава Францевна нашли себе тихое и уютное пристанище. Давно-давно поэту так не писалось, как здесь, в Левках. «Алеся», «Хлопчык і лётчык», «Вечарынка», «Госці», «Лён», «Сосны» — эти и многие другие стихотворения составили впоследствии известный «левковский цикл». Хо­рошо работалось и жилось там, в Левках, оттого, что Иван Доминикович как-то очень легко завязал знакомства и в лес­ничестве, и с колхозниками колхоза «Десятый съезд Сове­тов». И те и другие приветливо и доброжелательно относи­лись к поэту и его супруге, зазывали в гости, охотно шли к Янке Купале, когда тот приглашал их. Все это выливалось в атмосферу дружбы, сердечности, создавало творческий на­строй.

После Левков, в сентябре, Иван Доминикович с Влади­славой Францевной сразу же поехали отдыхать в Сочи. По­том почти весь октябрь Янка Купала провел в составе совет­ской делегации в Чехословакии. Якуб Колас, правда, видел­ся с Иваном Доминиковичем на Минском вокзале, когда де­легация следовала из Москвы. Однако поговорить им не до­велось: среди делегатов были участники парижского кон­гресса Михаил Кольцов, Алексей Толстой, Иван Микитенко, с которыми, как со старыми и добрыми знакомыми, Константин Михайлович считал своим долгом перекинуться словом-другим.

Не удалось поговорить и позднее, в декабре, когда отме­чалось тридцатилетие литературной работы Янки Купалы. Известное дело: встречи и проводы гостей, выступления на вечерах, поездки на встречи с читателями в далекие и близ­кие города республики... Тут не до задушевных бесед.

Однажды, уже в июне 1936 года (было это в Бобруйске после вечера белорусских водевилей, на котором шли «Паўлінка», «Прымакі» і «Пінская шляхта»), Иван Доминикович сказал другу:

— Давно, Ко́стусь (он, как и многие другие, произносил имя Коласа с ударением на «о»), не сиживали мы с тобою по-настоящему за столом. Ты же, поди, не знаешь, что с меня причитается... В Левках кончают хату, добрая будет дача. Приглашаю на новоселье. Посидим, наговоримся. Марию Дмитриевну бери с собой. На «фордике» своем прокачу...

Первый раз попал Константин Михайлович в Левки вместе с хозяином, но без Марии Дмитриевны, в скором времени пос­ле того разговора в Бобруйске. Возвращались они вдвоем из Москвы, с похорон Максима Горького. Не спалось, в купе было душно, разговор не клеился, потому что на сердце ле­жала тяжесть. Умер близкий и дорогой им обоим человек, внимательно следивший за их творчеством еще до революции, когда жил на Капри и был подписчиком «Нашай нівы». Ста­ло быть, читал в белорусской газете их стихотворения. Не­давно (в августе позапрошлого года, во время съезда пи­сателей) гостеприимно встречал их на своей подмосковной даче.

Иван Доминикович хмуро сидел всю ночь у окна, курил папиросу за папиросой, а когда миновали Смоленск и начало светать, сказал другу:

— Не спишь, Костусь? Давай сделаем так: в Орше сой­дем с поезда и поедем ко мне в Левки. Нет, не крути го­ловой! Послушай меня... С вокзала я позвоню в лесничество и попрошу, чтобы прислали машину. Дня два-три будем сами себе варить уху... Наварим не хуже, чем Городецкий... Хата моя уже закончена. Правда, не обжита, да найдется место... А может, Владислава Францевна уже там. Потом вместе поедем в Минск.

У Константина Михайловича были свои планы, однако пришлось уступить просьбе друга. Иван Доминикович дейст­вительно прямо с вокзала позвонил в лесничество, но долго не мог дозвониться. Приехала за ними не полуторка, а с шофером сама Владислава Францевна на «фордике». Радостно заговорила:

— А мои вы хлопчики! Какие же вы молодцы! Работа для вас найдется, и угощение будет на славу. Щупака зафар­шируем для гостя. Правь, браток, к гастроному,— попро­сила она шофера.

Сделав один-другой разворот на тихих тогда оршанских улицах, постояв у одного-другого магазина, «фордик» резво покатил в сторону Копыси. Спустя каких-нибудь полчаса машина остановилась напротив новенького бревенчатого до­мика с мансардой.

Хозяин повел гостя по своим апартаментам, храня­щим запах смолы, стружки и сырой глины (только-только кончили класть печи). Особенно понравилась Константину Михайловичу мансарда с просторной террасой, с которой просматривался днепровский простор, противоположный бе­рег реки с широкими заливными лугами и далеко за ними, на самом горизонте, дымок паровоза.

Пока Иван Доминикович знакомил гостя с ближними ок­рестностями, пока они спустились с кручи к самому Днепру, постояли у песчаного переката, а потом посидели на солнце в затишном местечке, их уже ждала Владислава Фран­цевна с готовым завтраком.

На террасе за столом они в тот день переговорили о многом. Константин Михайлович рассказывал о своей по­ездке в Париж, а больше о том, как он смотрел из вагон­ного окна на Столбцы, на Неман и как хотелось ему увидеть родную Миколаевщину. Разговаривали, вспоминали, хохота­ли, подшучивали друг над другом. Одним словом, давно не было у них такой радостной встречи, такого долгого и серь­езного разговора. Говорили о пережитом, о том, что беспо­коило сегодня, о литературе и писателях, о завтрашнем дне и вообще о будущем. И ни тот, ни другой не догадывались, что через три года — в сентябре 1939-го — откроется путь в Миколаевщину, а ровно через пять лет (в памятный 1941-й!) с 26 на 27 июня Константин Михайлович со своею семьей проведет в Левках тревожную ночь в беженском пути на вос­ток...

А пока приближалась осень 1936-го, нелегкого для Якуба Коласа юбилейного года. Осенью исполнялось тридцать лет его литературной деятельности. А всего ему, Якубу Коласу, перевалило уже за полвека, пятьдесят четыре нынче стукнет.

Константин Михайлович, признаться, не любил юбилей­ных торжеств. Не потому, конечно, что надо встречать и как-то устраивать гостей — друзей и коллег,— угощать и убла­жать их, а потому, что все это надолго выбивало из рабочей колеи.

Это же только подумать: он все еще никак не может приступить к сбору материалов о кричевском восстании. Сколько уже раз давал себе слово, что бросит все, станет рыться в архивах, а потом заглянет в Кричев и засядет за историческую повесть или даже роман. Но перевод пушкин­ской «Полтавы», а потом стихотворений из шевченковского «Кобзаря», а еще позже — «Рыбакова хата» отодвигали и отодвигали давнишний замысел. Вот и не смог приступить к исторической вещи, а временами так подмывало! Разумеет­ся, сам виноват, что не сумел взять себя в руки, так распо­рядиться своим временем, чтобы осуществить задуманное...

Хорошо, что выработалось это счастливое правило: каж­дое лето проводить с семьею на Свислочи, ловить рыбу и собирать грибы. Два дачных сезона (1937 и 1938 гг.) жили у Язэпа Римашевского в Устье — райском местечке. Пять хаток в лесу, рядом чудесная речушка Болочанка, недалеко песчаный берег Свислочи, луг с великанами-дубами. Однако полного удовлетворения Константин Михайлович не полу­чил, потому что и одно, и второе лето (надо же так слу­читься!) выдались сухими, без дождей, а значит, и без борови­ков. А что это за отдых, если нет грибов? И все же само место надолго осталось в памяти. После городской сутолоки отрадно было окунуться в тишину, в лесное приволье.

Однажды в самые знойные дни в Устье заглянул на сво­ем «фордике» Янка Купала. Константин Михайлович повел гостя на песчаный свислочский пляж, показал дубы и места, где должны бы расти ранние боровики. Иван Доминикович выглядел плохо и сильно кашлял: недавно, в мае 1938 года, он тяжело переболел, у него были пневмония и сухой плев­рит. Началось все с того, что заснул на сырой земле в лесу.

Сели они играть в шахматы в тенечке под навесом, где стояла «самокатка» — уже и у Коласа был автомобиль. Пер­вую партию выиграл Иван Доминикович, вторая закончи­лась вничью. Все время говорили о литературе, о судьбе (или участи?) некоторых писателей. Гость был рассеян и озабочен, но не выкладывал всего до конца.

— Говори, Янка, что там слыхать...

— Ничего особенного,— ушел от ответа Иван Доминико­вич и, чтобы перевести разговор, принялся рассматривать автомашину.— Мало, Костусь, ездишь на своей самокатке. Вон какая она у тебя новехонькая. Не жалей этой жестян­ки... А кто из твоих хлопцев учится ездить?

— Юрка все норовит,— ответил Константин Михайло­вич.— Маруся, правда, боится, как бы не разбился...

То лето прошло в напряженной, как, пожалуй, никогда, творческой работе. Надо было перевести шевченковские стихотворения и поэмы, их набралось без малого три тысячи строк. Клепать как попало, лишь бы скорее шло, он не хотел и не мог. А тут еще Сергей Городецкий прибавил забот. При­слал поэму «Катерина» в своем переводе и просил Кон­стантина Михайловича «посмотреть». А это значило сверить с оригиналом, каждую строку перевода попробовать, так ска­зать, на зуб.

Едва мало-мальски управился с переводами, как надо уже браться за статью «Шевченко и белорусская поэзия». Имелось в виду, что это будет не общий публицистический обзор, а серь­езное исследование, опирающееся на факты, на живые при­меры и наблюдения.

Потом — участие в вечерах белорусской культуры в Москве в связи с двадцатилетием республики, награждение орденом Ленина, поездки в Киев в марте, затем в мае 1939 года на юбилей великого Кобзаря. И пошло, и поехало... Не успел оглянуться, как прошли зима и весна,— надо искать место для летнего отдыха. Тихое, живописное и — глав­ное — уютное Устье, поселочек, где он с семьей провел два сезона, перевозили в деревню. Благо поблизости, в Березянке, в доме лесника Леонида Щербы, нашелся угол, не усту­павший Устью. Недалеко Свислочь со старыми дубами, с другой стороны молодой сосонник переходит в бор. Если вы­дастся нормальное лето — с теплом и дождями,— то боро­вики будут расти у самого порога.

Жаль, что и на этот раз отдохнуть как следует не уда­лось. Потребовалось срочно доработать пьесу «Вайна вайне», а точнее — написать новый вариант, перевести поэму Лермонтова «Демон»: приближалось столетие со дня смерти поэта. Не любил, ох как не любил он переделывать свои ве­щи, но театр настаивал. Нельзя было отказаться и перево­да «Демона». Вот и отдохни. А тут еще повеяло близкой вой­ной, причем в Белоруссии это чувствовалось сильнее, чем где-нибудь. В лесах под Минском появились пехота и кавалерия, в Руденске выгружались танки. Едва успели переехать из Березянки в Минск, как машину мобилизовали «на нужды армии». Говорили, будто бы на маневры, а там, возможно, и для болee серьезного дела.

Через день-другой после переезда повстречался Иван Доминикович. Вид у него был совсем никудышный. Весь желтый, болезненно кашлял, но собирался ехать в Армению на юбилей «Давида Сасунского». Поговорили о том о сем, а потом Янка Купала спрашивает:

— Ну, самокатку твою мобилизовали?

— Мобилизовали.

— А мою нет. Сказали, что шибко изъезжена... Говорил я тебе: не жалей жестянки... Теперь погоняют ее — не узнаешь, не станут беречь, как ты. Да не этого, другого бо­юсь. Немцы прут в нашу сторону. Бомбят Варшаву и Кра­ков...

Они не знали тогда, что совсем скоро, 17 сентября 1939 года, Красная Армия перейдет советско-польскую границу.

И вот редакции газет и журналов теребят: им нужны сти­хи, нужны статьи-отклики на события в Западной Белорус­сии, земляки звали навестить Миколаевщину, а тут приспело срочно редактировать материалы по истории белорусской литературы. Поэтому только 8 октября 1939 года Якуб Колас, Янка Купала, Змитрок Бедуля, Янка Мавр, Макар Последович и другие белорусские писатели выехали в Бело­сток. Им предстояло принять участие в подготовке к выбо­рам в Народное собрание Западной Белоруссии, организо­вать творческие вечера, познакомиться с тамошними литера­торами.