Сесть бы ему на ту подводу и доехать до Миколаевщины. Вот была бы встреча? Как они там, Юзя и Михалина, Юзик с Михасем? Никто из них не знает, что он се­годня был в Столбцах, а то пришли бы хоть издали взглянуть на брата... Надо будет поговорить в Варшаве с нашими насчет разрешения, чтобы наведаться на день-другой в Миколаевщину. Неужели это невозможно?

Мечты Константина Михайловича улетали далеко, и он с горечью подумал: «Вот как оно бывает на свете: попасть в Париж оказалось легче, чем в Миколаевщину». Кому бы это раньше могло прийти в голову!

В это время поезд простучал по железнодорожному мосту через Неман. После весеннего половодья река уже вошла в берега, но течет широко и раздольно. По одну и по другую сторону Немана кое-где стоят стожки, но боль­шинство делянок еще в прокосах. Только-только нача­лась сенокосная страда.

— Ну что, Константин Михайлович, любуемся Нема­ном? — доброжелательно спросил сосед по купе Павло Тычина.

— И Неманом, и всею округой,— ответил он.— Это же моя родина, отсюда по прямой каких-нибудь десять километров до места, где сейчас живут мои братья и сестры...

Их разговор слышал Галактион Табидзе, стоявший рядом. Заинтересовался. Павло Тычина и Якуб Колас прочли ему популярную лекцию о Рижском мирном дого­воре, о Западной Беларуси и Западной Украине.

Проехали Барановичи, реку Щару, Ивацевичи. Кон­стантин Михайлович смотрел на бегущие за окном бело­русские поля. То по одну, то по другую сторону полотна покажутся деревенька с церковным куполом, местечко с острым готическим шпилем костела, бегут леса и пере­лески, мелькают узкие крестьянские полоски. Воскре­сенье, потому и не видно людей в поле, потому нет их на станциях и полустанках, только там-сям на лугу или на полянке у леса пасутся коровы и овцы, а пастушок завист­ливо посматривает вслед поезду...

Под вечер были в Варшаве. На перроне делегацию писателей встречал советский посол в Польше со всею своей свитой. Кому не интересно увидеть живых классиков совет­ской литературы, поговорить с ними. Жаль только, что ско­ро, через какой-нибудь час, им надо было ехать дальше, на Париж. Тем не менее Константин Михайлович успел перего­ворить с первым секретарем посольства насчет того, как бы на день-другой заглянуть в Миколаевщину. Что, если похло­потать?

— Трудное дело, — ответил тот. — После процесса над Громадой получить такое разрешение, считай, невозможно. Но попытаемся...

После Варшавы писательская делегация разделилась. Одна группа поехала поездом Варшава — Берлин — Ганновер — Брюссель — Париж. Вторая направлялась в прямом вагоне Варшава — Париж через Чехословакию, Австрию и Швейцарию. Константин Михайлович попал в ту, вторую, группу и не каялся, что ему случай подсунул такой маршрут. Хотя он забирал несколько на юг и в Париж они приеха­ли на восемь часов позже, чем первая группа, зато побывали в четырех странах, увидели живописные Судеты, Кар­паты и Альпы, сумели рассмотреть промышленное сердце Европы — Чехословакию, ее прославленные ж исторические и курортные места. Горные пейзажи в Чехословакии перехо­дят в зеленую равнину, густо пересеченную железными дорогами. Поезда идут не только по параллельной колее, но и мчатся почти перпендикулярно слева и справа. И пассажирские, но чаще товарные. На каждой большой и малой станции грузятся какие-то машины, станки, наполненные и порожние бочки, стеклянные бутыли. Повсюду высоченные трубы, и из них тянется то черный, то белый, то желтый дым. Деревни всё каменные, на немецкий лад, дома больше двухэтажные, под красной черепицей. Дороги неширокие, но досмотренные, к каждому хутору проведена ниточка шоссе. Все чистенькое, опрятное, приветливое и веселое.

Не заметили, как очутились в Австрии. Дорога на глазах пошла вверх, чаще стали попадаться туннели. Когда пере­секли Дунай, слева встали Альпы, поросшие лесом. Мосты через горные реки и ручьи, в самых диких и недоступ­ных местах — старинные феодальные замки и крепости с готическими башнями, а на зеленых лужайках и юрах мир­но пасутся овцы.

Смотрел Константин Михайлович на эту экзотику, где все было для него ново и неожиданно, а из головы не вы­ходила хатка в Смольне — последнее земное пристанище его матери, дядьки Аитося. Сейчас там за хозяина его брат. Сам он не был в Смольне двадцать лет, и когда попа­дет туда — неизвестно. Может, и удастся заглянуть на об­ратном пути, но вряд ли. Хатка, должно быть, осела, требует ремонта, а липы, которые он посадил по возвращении из тюрьмы. поди, уже высоко поднялись над хлевом. Жаль, что земля бедная, один песок. Может, за двадцать лет поле хоть немного обиходили, удобрили. Как там они, бедолаги Мицкевичи-Альбутские? Как и чем им помочь?

Прилег он отдохнуть в Австрии, а проснулся в Швей­цария. Тут настоящее царство гор, лесов и озер. Один тун­нель сменяется другим. На каждом шагу какие-то игрушеч­ные города и городки. Иногда кажется, что поезд прони­зывает нескончаемую дачную местность: дома и какие-то башни среди зеленых деревьев возникают то с одной, то с другой стороны...

На пятые сутки пути пересекли наконец границу Фран­ции. Гористая Бургундия перешла в равнинную Шампань. Всюду виноградники, абрикосовые и персиковые сады, нали­ваются хлеба. Видно, что земли тут отменно плодородные, дожди идут в меру: все в полях настолько зелено, что на расстоянии кажется синим.

В ночь на 19 июня были в Париже. Утомленный доро­гой, он не помнит, как ехали парижскими улицами. Удивила его только многоцветная реклама ночного города. Буквы и различные фигуры то, казалось, бежали под колеса автомо­биля, то полосовали небо и светились совсем рядом справа и слева. Реклама была столь навязчива и неожиданна, что, лежа в постели в гостинице «Палас-Отель» на бульваре Сен-Жермен, еще долго видел ее сполохи в окне.

Назавтра был дружеский обед в советском культурном центре, а вечером все делегаты пошли на ревю в «Казнно­ле-Пари». Как известно, гости начинают знакомство с Пари­жем с ревю — своеобразного музыкально-танцевального обозрения.

В ревю было все: новейшие танго, фокстроты, самбы и румбы, их исполняли симпатичные, с пленительными фор­мами девицы в весьма условных и легких одеяниях. Вы­ступления были одиночные, групповые и массовые, цель же одна: развеселить, увлечь молодых гостей — туристов, кото­рыми кишел летний Париж, заставить их раскошелиться.

21 июня в шесть часов вечера по местному времени в красивом и величественном Дворце Согласия открылся Всемирный конгресс писателей в защиту культуры. В гранди­озном амфитеатре собралось около трехсот делегатов — представителей тридцати восьми стран. Из европейских стран не было только официальных представителей Германии и Польши. Много было журналистов, корреспондентов демо­кратической печати всего мира, студентов и туристов, хотевших посмотреть на необычный форум прославленных сателей.

Вступительное слово произнес Андре Жид, он же зачит приветствия Ромена Роллана (тот в это время был в дорогe — выехал в женою в Москву), Максима Горького, Эрнеста Хемингуэя. В первые дни выступили Генрих Манн, Анри Барбюс, Луи Арагон, Лион Фейхтвангер, Илья Эренбург, Федор Панферов, Всеволод Иванов. Выступал в боль­ших черных очках, с усами и бородой, загримированный немецкий писатель. Он смело говорил, как живут, работают и борются с фашизмом честные литераторы Германии. После него выступил Галактион Табидзе, потом долго и нудно разглагольствовала какая-то троцкистка, ее сменил фран­цузский католический писатель.

На следующий день после открытия конгресса фран­цузские писатели как хозяева устроили банкет в честь совет­ских гостей. У хозяев тамадой был живой и остроумный Анри Барбюс, у гостей — Илья Эренбург с Михаилом Коль­цовым. Произносили тосты, звучали музыка и песни, после шампанского и коньяка пошла веселая и дружественная беседа, обмен сувенирами.

Всех побил таджикский поэт Абулькасим Лахути. Он по­просил слова, произнес тост по-своему и подарил Анри Барбюсу яркий восточный полосатый халат и красивую вы­шитую тюбетейку самаркандской работы. Французский пи­сатель с радостью принял подарок, обнял Лахути, расцеловал и под громкие аплодисменты примерял экзотическое обла­чение. Пронырливые корреспонденты оказались тут как тут, и назавтра многие французские газеты опубликовали сни­мок: Анри Барбюс в полосатом таджикском халате и пестрой тюбетейке.

24 июня выступил на конгрессе и Якуб Колас. При­знаться, Константину Михайловичу с тех пор, как он занял пост вице-президента Академии наук Белоруссии, выступать приходилось часто и перед разными слушателями, но в Па­риже он поднимался на трибуну с огромным волнением. Может быть, в этом зале выступали в свое время еще Робес­пьер или Марат, Виктор Гюго или Жан Жорес. А теперь впервые прозвучит белорусское слово. Это обязывало гово­рить смело и красочно, ярко и остро, лаконично, но так, чтобы поведать о прошлом и о сегодняшнем дне своего наро­да. Он обвел глазами зал, пригладил усы и начал...

Сперва говорил о горестной доле Беларуси — западной окраины Российской империи. Потом — об империалистической войне, Октябре, создании Советской Белоруссии, культурном расцвете, задачах белорусских писателей в борьбе за мир и счастье народов...

Когда в тот день Константин Михайлович вышел после заседания в фойе, его остановил там молодой, лет под тридцать, человек. Он был просто, чтобы не сказать бедно, одет, в поношенных башмаках, но симпатичное, в обрамлении русых волос лицо с проницательными голубыми глазами све­тилось радостной улыбкой, сразу выдававшей в нем земля­ка. братку-белоруса.

— Поздравляю вас, дядька Колас! — протянул руку незнакомец. Я уже третий день здесь и все не осмеливаюсь подойти к вам...

Это был крестьянин из Борунов, что на Виленщине. В 1927 году он приехал во Францию на заработки, устроился сперва чернорабочим, а потом нашел место на молочной ферме под Парижем. Года два тому хозяин умер, жена ферму пусти­ла с молотка и Миколе — так звали молодого человека — пришлось ехать в Париж искать какое-нибудь другое заня­тие. Было жто нелегко: он не имел квалификации, не владел еще как следует французским языком (хозяин фермы был литовцем и говорил преимущественно по-своему), с чужими людьми сходился трудно. Летом удавалось найти поденную работу, а зимою хоть ты зубы на полку, хоть собирай ма­натки и пешком топай в свои Боруны. Но и там, известно, ни на что хорошее рассчитывать не приходилось. И он обивал пороги в Париже в надежде на лучшие времена. В прошлом году, правда, ему посчастливилось: восемь месяцев была постоянная работа — грузчиком в магазине, а сейчас он за­нят всего три дня в неделю в финской сауне.

Обо всем этом Микола рассказал Константину Михай­ловичу, когда они зашли в небольшое уютное кафе на острове Ситэ, недалеко от собора Парижской богома­тери.

— Слава богу, хоть семьи у меня пока нет,— говорил земляк.— Тоскливо иногда, хоть волком вой, зато меньше за­бот и расходов... Прочел я на днях в газете о конгрессе пи­сателей, вижу, средиимен — Якуб Колас. Хорошо бы, думаю, познакомиться. Он же такие стихи пишет! «Новую зямлю» я тоже читал.

В открытые окна и двери было видно, как по улице текла толпа, группами проходили туристы, чуть подальше бесконеч­ным потоком двигались автомобили и сворачивали на пло­щадь. У входа в кафе две женщины продавали какие-то заморские, необычных оттенков цветы, стояли лотки с мороженым и разными сластями. Впечатление было такое, будто там, за стеной, все кипело, бурлило, наслаждалось жизнью. Ка­залось, никто здесь не работает. Одна часть парижан сидела в многочисленных кафе, попадавшихся на каждом шагу, или в бистро под открытым небом, а другая — куда-то спешила. Усиливали это впечатление туристы, съехавшиеся со всего света посмотреть на Париж и прогуливавшиеся в центре города.

Очутиться рядом со знаменитым собором Парижской богоматери и не осмотреть его было непростительно. И когда Микола предложил пройтись пешком, они первым делом на­правились к собору.

Здание поражало величием, в нем и впрямь было нечто таинственное. В его архитектуре нашли отражение два сти­ля — романский и готический. Массивность башен органично сочеталась с высоким шпилем-иглой, с маленькими башен­ками. Карнизы, выступы, надстройки и пристройки, знамени­тые химеры — все это придавало мощному собору живопис­ность.

Потом они пошли по набережной Сены (река широкая и многоводная, но не такая чистая, как Неман) в ту сторону, где виднелась в ажурном великолепии Эйфелева башня. Воз­вышалась она над городом как некое странное и даже фан­тастическое сооружение, поражая своими размерами и фор­мами. Силуэт башни был знаком, ее сразу узнаешь на снимках или в кино. И все же одно дело — разные там фото- и кинокадры, а другое — ее натуральный вид на город­ском фоне, когда самые высокие здания кажутся в сравне­нии с нею какими-то маленькими и жалкими.

Земляк, уже достаточно хорошо знающий центр Пари­жа, незаметно взял на себя обязанности гида. Они поднялись на Эйфелеву башню и рассматривали Париж с высоты. Вон Триумфальная арка на площади Звезды, куда сбегаются две­надцать парижских улиц, в том числе знаменитые Елисейские поля. Немного подальше — Монмартр; ближе к Сене, на ее правом берегу, тянется на добрых полкилометра трехэтаж­ная громадина Лувра. С другой стороны, совсем близко от башни, виднеется купол Дома инвалидов, дальше — Люксембургский дворец, кварталы, известные под названием Монпарнас. Пока они любовались Парижем, а потом переку­сывали, какой-то долговязый пожилой мужчина подсел к со­седнему столику, чик-чик ножницами и протянул им их си­луэты, вырезанные из черной бумаги.

Назавтра пошли в Пантеон. Сооружение грандиозное, чем-то напоминающее Исаакиевский собор. Тут покоятся великие люди Франции: Жан Жак Руссо, Вольтер, Эмиль Золя, Виктор Гюго, Жан Жорес, а также многие государственные деятели. Потом заглянули и в прославленную Сорбонну — университетский городок.

Великолепен был Лувр с высоты Эйфелевой башни, но по-настоящему архитектурное совершенство его раскрывалось вблизи. Здесь все было соразмерно: сама громада дворца, огромная площадь перед ним, памятники и конные статуи, куртины, декоративные сады и газоны, за которыми начинались Елисейские поля. А внутри! Какое впечатляющее собрание картин и скульптур! «Джоконда» Леонардо да Винчи, полотна Микеланджело, Рембрандта, Веласкеса, Тициана, Рубенса... Почти неделя ушла на осмотр Лувра.