— Не отдам! Не отдам!

Лосенок шершавым языком лизал Костику руку чуял недоброе, словно и ему не хотелось расставаться с детьми.

— Перестань, Костик,— спокойно проговорил отец.— Думаете, мне хочется отдавать... Но на то панская воля. Наперекор ей не пойдешь.

Кондрат связал лосенку ноги и положил его в кошовку с сеном.

— Хватит плакать! — подошел к детям дядька Антось.— Мы как-нибудь сходим проведаем лосенка... A ты, Кондрат, не давай в обиду нашего питомца.

Вечером, укладываясь спать, Костик спросил у дядьки Антося:

— Дядя, скажите, а жаворонки, что поют над полем, тоже княжеские?

— Ты куда это, хлопче, клонишь?

— Лес княжеский, поле княжеское, лосенок княже­ский... Все, выходит, княжеское. А жаворонки чьи?

— Ишь куда загнул,— усмехнулся дядька Антось и, помолчав, добавил: — Если б из их песни можно было де­лать червонцы, то были бы, поди, и они княжеские, а так — вольные птахи...

Первая наука

Костик, склонив набок голову и высунув язык, выводи пером буквы.

Рядом за столом сидит Алесь. Он что-то читает, водит пальцем по строчкам, шепчет себе под нос.

С другой стороны стола примостился Владик с грифель­ной доской. Как всегда, задачка у него не решается, он шмыгает носом:

— Ничего не выходит!

— Почему не выходит? — придвигается к нему поближе дарэктор.

Нынче, вот уже тому почти месяц, Яська — сын Базыля Мицкевича — приехал из Миколаевщины в Альбуть. Эта невысокий русоголовый парнишка с серыми глазами и вздернутым носом. Он какой-то дальний родич своим уче­никам, а Владик с ним даже когда-то немного дружил.

Года три тому назад, когда еще жили в Ластке, Владик ползимы ходил в Миколаевщинскую школу и там познако­мился с Яськой. Хата дядьки Евхима, у которого жил Вла­дик, стояла не так далеко от усадьбы Базыля Мицкевича, и Яська часто прибегал к ним, чтоб вместе делать уроки: дома ему мешала целая орава братьев и сестер. Яська не только учил свои уроки, но помогал и Владику — тот подленивался и неохотно брался за книги. Подгонять маль­ца было некому: дядьке Евхиму и тетке Антале не до того, чем Владик занимается, а Михал и Ганна редко наведыва­лись в деревню. Потому Владикова учеба оборвалась прежде времени, а Яська — молодчина, учился старательно и ны­нешней весною закончил народную школу. Учитель Корзун советовал Яськиному отцу готовить хлопца в Несвижскую учительскую семинарию, но Базыль сговорил на лето сына в пастухи, а на зиму — в дарэкторы. Всё одним едоком меньше в хате.

— Посмотри, как ты, Владя, умножил,— объясняет Яська.— Сколько будет четырежды восемь? Вспомни таб­лицу умножения...

— Сколько? Сорок восемь.

— Хорошенько подумай!

— Ай! — трет Владик потылицу и смотрит в окно.— Надоела мне эта задача. Пошли лучше на льду покатаемся да покормим коз в зверинце.

— Вот где непоседа! Наберись же ты, сынку, терпе­ния! — вмешивалась мать.— Посиди хоть до обеда над за­дачами, а то Костик, не гляди, что мал, скоро тебя догонит...

Владик что-то бормотал себе под нос, вытирал рукавом грифельную доску и снова принимался за задачу.

Яська подходил к Костику, внимательно смотрел в его тетрадь и говорил:

— Написал хорошо... Теперь почитай вот здесь.

Костик сперва рассматривал рисунок: со снежной горы катятся на саночках дети. Один мальчишка, ехавший впе­реди, вывалился из санок и зарылся в сугроб.

Вот моя деревня;

Вот мой дом родной;

Вот качусь я в санках

По горе крутой,—

читал Костик.

После обеда ученики вместе с Яськой бежали кататься.

Снегу еще мало. На лугу он вроде и прикрыл землю белой пеленой, но на дороге в лесу и в поле чернеют смерз­шиеся комья. Мороз громко потрескивает в лесу, щиплет за уши. Хлопцы ныряют в ольшаник, где ручей надежно скован льдом. Какая красота, какой разгон! Разбежишься — и мчи по гладкому льду хоть до самой кладки.

Хлопцы катались, схватывались бороться. Владик усадил дарэктора на лед.

— На льду скользко,— оправдывался Яська.— Вот как-нибудь в хате с тобой поборемся... Посмотрим тогда, кто кого...

Вечером опять садились за стол и часа два-три занима­лись усердно. Попробуй только пикнуть, когда отец рядом: подойдет и «даст квасу» — костяшкой большого пальца против волос или отдерет за уши:

— Смотри мне!

Но отец не всегда был так строг. Иногда он подсажи­вался к столу, неторопливо разглаживал усы, добродушно улыбался и говорил:

— Ну, дарэктор, принимай еще одного писаку...

Отец неловко, всею пятерней брал ручку и выводил:

«Михаилъ Мицкевичъ». Написав, пробовал, бывало, крута­нуть в конце лихой росчерк, как это делает пан лесничий в росписи на ассигнате — билете на вывоз леса, однако норовистое перо не давало ему насладиться победой — на бумаге оставалась клякса.

— О-о, какая булка! — смеялся Владик.

— Что ж ты хотел от своего батьки!.. У него уже пальцы не те для такой работы, не гнутся,— говорил Михал.— Вот покажи-ка лучше, хлопче, как у тебя задачки выходят...

Подходил дядька Антось, и они с Михалом устраивали ученикам и дарэктору «экзамент». Спрашивали, как пишет­ся то или иное слово, проверяли, знают ли Алесь с Владиком таблицу умножения, как читает Костик.

— Молодчина! Читает, как репу грызет,— хвалил своего младшего Михал.— Теперь решите мою задачку на смекал­ку. Ты, дарэктор, и вы, хлопцы. Вот слушайте. Вез человек дрова. Останавливает его пан и спрашивает: «Куда везешь, человече?» — «На базар везу продавать».— «И сколько ты за них хочешь?» — «20 грошей»,— отвечает человек. «Зачем они тебе?» — «Пять грошей, чтобы долг отдать, пять сам дам взаймы, пять в горшок положу, а пять в воду брошу. Кто первый скажет, о чем тут речь?

Все молчали. Хлопцы посматривали друг на дружку, на Яську, однако и тот скреб потылицу:

— Да задача-то не такая, как все...

— Дядька Антось, а что тот человек хотел сказать? — не выдерживал Костик.

— Антось-то знает, а вот вы помозгуйте,— не спешил с разгадкой Михал.— Ну? Никто не сообразил? Эх вы, гра­мотеи! Слушайте. Долг отдать — это значит отцу-матери вернуть, взаймы дать — это детям, в горшок положить — самому использовать, в воду бросить — налоги заплатить...

— Ого, хитрая задачка. Кто-то же придумал,— цмокал языком Яська.

— Давайте, татка, еще что-нибудь такое,— попросит, бывало, Костик.

— Еще? Ну ладно. Кто скажет, для чего бог создал бульбу?

— Чтоб людям было что есть! — опережал всех да­рэктор.

— Так-то оно так,— поводил глазом отец.— Но это не всё. Все дерут с мужика шкуру, так пускай он хоть с бульбы сдерет. Вот для чего на свете бульба!

Дети дружно хохотали.

Мать доставала лампу, которую зажигали только по большим праздникам, вешала над столом. За окном выла метель, а в лесничовке было тепло и уютно.

Пожар

Человек быстро привыкает и к хорошему и к плохому. Казалось уже, что и лесничовка не такая, чтоб очень уж маленькая и тесная, и хлев не так стар, и земли не так мало, и Альбуть не совсем болото...

Привыкли за год, обжились, затеяли подновить лесничовку. На дворе лежало с десяток бревен — зимой привез­ли из лесу. Решено было заменить нижние венцы, подла­дить окна, перекрыть крышу. Нежданно в середине мая стряслась беда.

Отец с Владиком в тот день пошли в лес: один на от­бор — отбирать вместе с объездчиком Абрицким делянку под вырубку, а второй — вместо отца в обход. Немного погодя и дядька Антось поехал поднимать старый пар под гречку. Дома осталась только мать с младшими девочками.

Алесь и Костик пасли коров в кустах недалеко от Головенчицких сенокосов. Ветер гнал по небу низкие тучи. В ле­су не слыхать было птиц, лишь глухо шумели верхушки сосен да где-то на старых дубах перекрикивались вороны. Коровы ходили по мураве, а хлопцы сидели у костра и жарили на прутиках сало, подбрасывали в огонь сухой хворост да бегали по очереди домой попить березового соку.

Вдруг Алесь вскочил с криком:

— Смотри! Смотри! Что там?..

Столб дыма поднялся над лесом как раз в той стороне где была их усадьба.

Хлопцы со всех ног припустили туда. Выбежав из кустов, увидели: горит их хата. Костику мешала бежать длинная материна кацавейка. Он на бегу сбросил ее посреди поля и у дубов нагнал брата.

На подворье, заполошно крича, металась мать с девоч­ками на руках. Увидев хлопцев, она наконец опомнилась и принялась спасать от огня домашнюю утварь. За ма­терью смело ринулись в хату и Алесь с Костиком. Алесь вы­бил ногой окно и стал выбрасывать на огород постель и одежду. Костику же почему-то тюкнуло в голову спасать гороховую солому, которой была застлана кровать. Набрав полную охапку, он тыкался по хате и никак не мог попасть в дверь.

— Брось, сынку, эту труху! — крикнула мать.— Помоги сундук вытащить.

Костик поспешил на помощь. Но разве под силу было женщине и ребенку сдвинуть с места тяжелый, старинной работы сундук! Мать с плачем подняла окованную крыш­ку и начала выбрасывать через окно полотна и стеганые одеяла, которые Кастусь относил подальше.

А между тем крыша была уже в огне, трещали стро­пила, в сенях падали головни и обгорелая солома. Мать из последних сил спешила опорожнить сундук, спасая свое главное богатство. Выбежала из сеней только после того, как начала проваливаться крыша.

— А боженька мой, боже! Людцы дороженькие, за что на нас такая кара? — снова запричитала она.

Услыхав материн плач, заголосили Юзя с Аленкой. До этого они, притихшие, стояли в огороде и испуганными глазенками смотрели, как ветер далеко гнал огонь в поле.

Видя, что хату уже не спасти, Костик с Алесем влезли на крышу сарая. Оттуда хорошо было видно, как пламя охватило сени, потом перебросилось на истопку. Ветер, к счастью, дул в поле, на Сверженскую гряду...

Когда сруб уже догорал, верхом, с постромками в руках, примчался дядька Антось. Но спасать уже было нечего...

После пожара мать с младшими детьми — Михалиной, Юзей и Аленкой — около месяца жила в Миколаевщине.

А здесь, в Альбути, на огороде вблизи сарая выросла зем­лянка. В ней хозяйничал дядька Антось. Сказать по совес­тя, новое сооружение нравилось хлопцам даже больше, чем хата.

Особенно весело было у землянки по вечерам, когда дядька Антось раскладывал костер и яркое пламя освещало лица детей. Всё вокруг становилось каким-то новым, таин­ственным, необычным. Стена леса, дубы над криничкой, кусты, груша-дичка в саду, даже сарай и гумно казались Костику привидениями — они обступили землянку и погля­дывают на их огонек, который трепещет, подмигивает и отгоняет страхи. Тишина, только на гати тарахтят подво­ды, а где-то у Немана подает голос бекас:

— Бэ-э-э! Бэ-э-э!

— Эк, эк, эк! — прерывисто кричит глухарь и вдруг ме­няет тон: — Эк-эк! Ч-ши! Ч-ши-ы! Ч-ши-ы!

Костик вслушивается в таинственные звуки, и вот ти­шины уже нет: где-то в дубах гудит сова, возле Каролины высвистывает соловей.

— Тюр-р! Тюр-р-р! Тю-ю-х! — доносятся его трели.

Дядька Антось поправляет огонь, снимает сковороду с чугунка, в котором варится бульба, и говорит хлопцам:

— Что притихли? Слышите, как блеет баранчик божий: бэ-э-э, бэ-э-э? А как соловушка заливается? Слышите? Цыган, цыган, цыган, сало пёк, пёк, пёк, а оно кап, кап, кап. Тю-р-р!

Лесничий, узнав про пожар, грубо выругал Михала, гро­зился даже прогнать со службы, однако все обошлось.

Миновало какое-то время, и возле землянки стало шум­но и весело. Весь день стучали топоры, шорхала пила, а ве­черами слышался мужской гомон: в Альбути ставили новую лесничовку...

Сруб рос с каждым днем. Работы хватало всем: не только старшим, но и детям. Костик пас коров и овец, присматривал за сестричками. Мать вернулась из Миколаевщины: надо было варить еду плотникам, полоть грядки.

Под вечер все собирались у костра, где призывно кло­котала в чугунках бульба. Хлопцы обычно устраивались поближе к плотнику Никодиму Кухарчику, который, сунув под бок свитку, ложился на смолистые щепки, курил и ду­мал какую-то свою думу.

Никодиму лет под пятьдесят. На его широком рябом лице красовались залихватские рыжие усы, а в прищуренных слегка глазах всегда светились лукавые огоньки и смех. Грузная присадистая фигура, низко сидящая на плечах голова с огненными лохмами, сильные загорелые руки делали его каким-то медвежеватым и неповоротливым. Но это толь­ко казалось. Никодим Кухарчик был самым ловким, неуто­мимым и веселым из плотников: его шутки, смех и песни не смолкали день-деньской, а работа спорилась в его руках. Все, казалось, выходит у него легко и быстро.

Родился Никодим где-то на Полесье, под Речицей, много бродил по свету, знал пропасть разных историй, сказок и песен. Неизменными героями его рассказов были черти, ведьмы, попы, ксендзы и раввины.

— Жили-были в одной деревне корчмарь и поп,— на­чинал Никодим.— Корчма стояла неподалеку от церкви. Надел корчмарь ермолку, приходит к попу и говорит: «Так и так, батюшка, плохо наливается наша пшеница... Давай что-нибудь придумаем, чтоб и у тебя гроши были и ко мне свежая копейка шла. Устрой, чтоб иконы обновились. К тебе люди повалят на молебен, а ко мне угощаться пой­дут».— «Мудрая у тебя голова,— отвечает поп.— Будь по-твоему». И пошла по свету поголоска, будто бы в церкви обновился образ божьей матери. Потянулись люди со всей округи, калеки стали собираться. Церковь полнехонька, и в корчме завозно. Пришел издалека на эти слухи болящий человек. Церковь еще на замке, заглянул в корчму и спра­шивает: «Правда ли, что очень помогает увечным и исцеляет больных матерь божья?» — «Еще как! — отвечает корч­марь. — Двоим так уж точно помогла! Это я сам хорошо знаю...»

— Что ты, Никодим, богу грешишь? — говорила Ганна, снимая с огня чугунок.

— Какой же тут грех, если чистая правда?

Как-то за столом Кухарчик спросил у Костика:

— Сказки ты любишь слушать, а читать-то хоть умеешь?

— Умею, да книжки сгорели.

— Что-что, а читать он любит,— подтвердил дядька Антось.— Ничего, куплю ему новые. Пусть читает, наби­рается ума. Живем мы, как видите, на отшибе. Книга будет открывать ему мир и людей...