Работал Константин Михайлович ту зиму азартно. Придет из Академии — и прямо в кабинет. Иной раз всю неделю просидит над повестью, а вечером зовет Мазура:

— Игнат, приходи, будь добр, ко мне! Почитаю, что сегодня написалось...

Тогда в кабинете собирались почти все обитатели дома: Мазур с женой и сыном Всеволодом, Мария Дмитриевна, Данила с Николаем Мицкевичем, Юрка. Михаська и Все­волод располагались на медвежьей шкуре.

Выждав, пока все рассядутся, Константин Михайло­вич спокойно начинал:

— «Нерухома стаяў глухі амярцвелы лес...»

Иногда автор прочитывал Игнату Мазуру отдельные батальные сцены: тот в гражданскую войну был на фрон­те, хлебнул военного лиха. На свой короткий армейский опыт Константин Михайлович не всегда полагался...

Все в ту зиму было подчинено работе над «Дрыгвой» Даже в командировки никуда не ездил. Только в феврале 1933 года попал в Москву на пленум оргкомитета Союза писателей. Нельзя было отказаться — это раз, а во-вторых, надо было встретиться с Сергеем Городецким, перево­дившим на русский «Новую зямлю».

Надо сказать, не везло, да и только, поэме «Новая зямля» — любимому детищу Якуба Коласа. В Минске издание задерживалось уже второй год: упрямился критик Лукаш Бэнде, не хотел писать предисловие и в то же время твер­дил, что без предисловия читатель поэмы не поймет. В Моск­ве поэма должна была выйти в сокращенном переводе Сер­гея Городецкого. Переводчик — известный русский поэт — не знал как следует белорусского языка, а на замечания автора реагировал подчас очень болезненно. На этой почве возникали недоразумения, и перевод тоже задерживался.

С тем и поехал Константин Михайлович в Москву: чтобы «подтолкнуть» перевод в издательстве, поговорить с пере­водчиком, растолковать ему кое-какие белорусские слова и выражения, показать ошибки, дабы на месте их исправить...

По возвращении снова засел за «Дрыгву». Куй железо, пока горячо! Пиши, браток, пока с охотой и настроением пишется! Весной случались такие дни, когда он брал руко­пись даже в Академию и работал над нею, если выпадала свободная минутка. Сюжет сложился давно, оставалось его реализовать, изложить на бумаге. А это главное, так как в процессе работы над текстом шел отбор деталей, что-то отбрасывалось, что-то нарождалось новое и неожиданное даже для самого автора.

Хотелось закончить повесть, чтобы летом или осенью взяться за осуществление давнишнего замысла — за исто­рический роман о кричевском восстании 1743-1744 годов. Прежде всего съездить в Кричев, поискать, не осталось ли каких следов восстания в народной памяти, а потом основательно засесть за изучение архивных материалов, чтобы правдиво показать не только людей — непосредствен­ных участников восстания, но и то далекое время, ту исто­рическую эпоху. Давно-давно нацеливается он на эту тему, но то одно, то другое мешает. Задумывал сначала пьесу, потом повесть, но когда мало-мальски познакомился с материалом, пришел к мысли, что по-настоящему исчерпать его можно только в романе. Причем в нем должны действо­вать реально существовавшие в жизни люди. Не так, как, скажем, в повести Змитрока Бедули «Соловей», где есть исторический фон, но нет ни одного исторического пер­сонажа...

Однако часто бывает: планируешь одно, а на деле выхо­дит другое. Весной, как на беду, пошли одно за другим раз­ные совещания, заседания, начались литературные вечера, на которых приходилось выступать то с докладами, то со вступительным словом. Экспромтом доклада не сделаешь, надо подготовиться, что-то прочесть или возобновить в памяти. Глядишь, день-другой прошли, а там и неделя списана. Не было отбоя и от газет: заказывали статьи, рецензии, отклики на какие-то важные события. Все словно сговорились: отдавай им драгоценное время.

В конце мая приехал московский гость — Сергей Городецкий. Надо было не просто уделить ему внимание, показать кулинарное искусство Марии Дмитриевны, но еще и познакомить с Минском, сводить в белорусский театр, а потом даже поехать с ним в деревню. Эту поездку в Леванцевичи и в колхоз «Слобода́» Константин Михайлович, правда, организовал сам и с определенным расчетом: пусть русский поэт, взявшийся за перевод «Новай зямлі», непременно познакомиться с белорусским крестьянским бытом. Да, конечно, действие поэмы происходит в конце XIX века, а белорусская деревня 1933 года сильно отличается от альбутской лесничевки, а все же переводчику было что посмотреть...

Это лето Мицкевичи провели в доме Евсейчиковых, на станции Талька, сравнительно далеко от Минска. Надо было и Михаську вывести в настоящий лес: всю зиму, будь она неладна, одолевали его болезни, да и надоело отираться вблизи Ждановичей или Волковичей. Город рядом, народу летом уйма, ни тебе настоящих ягод, ни грибов. А Талька — ого-го! Места ягодные, непролазные малиновые джунгли подступают к самым хатам, а что до грибов, то и говорить нечего — боровиковое царство.

Чего стоит лесная полянка за железнодорожным мостом, где маленькая речонка Талька делает поворот, чтобы устремиться в Свислочь. Песчаный бережок, дно тоже песчаное, а местами галечное, оттого вода чистая, как слеза. Пониже моста есть яма, где снуют рыбы: окуни, плотва, а пескари да ерши и на мелководье выходят. Константин Михайлович в поэме «Міхасёвы прыгоды» прославил тогда же это место:

Талька — слаўная рачушка,

Грунт яе пясчаны,

Бераг мяккі, як падушка,

Дзірваном усланы

Он иногда сиживал с удочкой над той ямой. Если был клев, то уха получалась на славу.

Особенно места вблизи Тальки славились ягодами.

Константин Михайлович рассчитывал, что здесь, вдали от Минска, он не только отдохнет, но подгонит за лето дела и даже закончит «Дрыгву». Не тут-то было! Только при­ехали и осмотрелись, как на третий день всею семьей рину­лись по землянику. На прошлогодних и более старых вырубках, на пригреве вокруг пней, алели уже спелые и сочные ягоды. Потом пошла черника, а за нею вскорости и малина. Дождей тем летом выпадало в меру, и малина уро­дила как никогда. Таких богатых мест в Альбути не было. И с грибами повезло: сперва высыпали боровики-колосо­вики, потом лисички, маслята, летние опята — варушки, а там — снова боровики, но именно боровые, темноголо­вые, как в Паласенском лесу. Если написалось за все лето страниц десять «Дрыгвы», то и ладно, настолько здешнее приволье захватило и полонило всех: и старших, и Дани­лу с Юркой, и маленького Михася. Правда, Константин Михайлович, хоть и урывками, написал, чтобы угодить своему младшенькому, почти всю поэму «Міхасёвы прыгоды». Там были описаны реальные происшествия с малы­шом на лоне природы, его рыбацкая удача (Михасёк в самом деле поймал щуку), походы по ягоды и по грибы, встреча с ежиком.

В начале сентября возвратились из Тальки, но сколько еще дома было разговоров, воспоминаний о лесных похо­дах! Константин Михайлович засел за повесть и работал почти каждый день. Кончал «Дрыгву» с тем же подъемом, с каким и начинал. Правда, чувствовалась нехватка живо­го материала, фактических сведений о партизанской борьбе на Полесье, но затягивать дальше было невмоготу. В кон­це года повесть была завершена и сразу сдана в набор, а в начале 1934-го уже вышла отдельной книгой. Вскоре в Москве появились переводы «Дрыгвы» и «Новай зямлі».

Как-то сидел Константин Михайлович в своем акаде­мическом кабинете, вдруг кто-то стучится. Входит плотный старикан с плетеной корзиной в руках, ставит корзину в угол, вытирает пот с лица и спрашивает:

— Это ты Колас?

— Я.

— Так что ж ты пишешь, будто я от трех жолнёров сбежал, когда их пятеро было?! Вот, ей-богу, пятеро!

Это пришел дед Талаш, прочитавший «Дрыгву»...

В Париже на конгрессе

Еще в декабре прошлого года председатель Союза пи­сателей Белоруссии Михась Климкович пригласил Якуба Коласа в свой кабинет, стал расспрашивать о творческих планах, а потом словно между прочим сказал:

— Константин Михайлович, готовьтесь ехать в Па­риж... Весной там состоится Всемирный конгресс писате­лей в защиту культуры. Мы вас посылаем делегатом от белорусских писателей...

Признаться, тогда он не очень-то поверил в реальность такой поездки. A-а, если впрямь нужен представитель от Белоруссии, то найдется кто-нибудь другой, кто пошуст­рее и в большей милости у начальства. Некоторые всю Европу исколесили, а он еще нигде за границей не был. Конечно, интересно бы глянуть на знаменитые парижские Notr Dame, Эйфелеву башню, пройтись по Елисейским полям или по кварталам Монмартр и Монпарнас, покло­ниться могилам коммунаров на Пер-Лашез. Тишка Гарт­ный, который вместе с двумя Михасями — Чаротом и Зарецким — в 1927 году посетил европейские страны и две недели провел в Париже, любил рассказывать, как он та­щил своих спутников в Лувр, а те упирались. Во Франции было что посмотреть, и Михаси сбились с ног, прежде чем очередь дошла до Лувра...

Дома сразу поверил в то, что отец едет в Париж, один маленький Михаська и давай заказывать подарки. Список его заказов рос и рос, а сам Константин Михайлович все еще не верил в возможность далекого и желанного путе­шествия. Правда, в начале февраля 1935 года он заполнил длинные и многочисленные анкеты, сдал три фотокарточки на заграничный паспорт. И ждал. Ожидание тянулось ме­сяц, второй, третий, и он уже махнул рукой: куда уж там Якубу Коласу!..

Конечно, ему хотелось повидать Париж, посмотреть на другие европейские города и страны, но было и еще одно важное обстоятельство, которое влекло его в это путе­шествие. Он будет ехать поездом через родные и близкие его сердцу места. Даже не верится, что снова увидит Столб­цы, Свержень, Неман, стежки-дорожки, с которыми рас­стался два десятка лет тому назад. Ох-хо-хо! Хоть бы из окна вагона заглянуть в далекий и теперь почему-то такой манящий мир детства и юности!

Занятый каждодневными служебными и литературными заботами, Константин Михайлович днями просиживал в своем кабинете в Академии наук, вел переписку с москов­ским издательством, где готовился сборник его стихотворений в переводе Михаила Исаковского, изредка переключался на поэму «На шляхах волі». Так проходили дни и недели. Весна принесла свои хлопоты: надо было помочь Александру Дмитриевичу управиться с садом-огородом, посадить бульбу на сотках около Болотной станции, под­рядить пастуха, съездить в Пуховичский район присмот­реть место для летнего отдыха семьи. И еще, и еще. Дел, как водится, хватало и в доме, и вокруг дома. Потому его и застала врасплох телеграмма из Москвы: не позднее 13 июня быть в Союзе писателей, получить у Щербакова паспорт с визой и другие необходимые документы и день­ги на проезд.

Хотя до отъезда в Москву оставалось еще почти две недели, в доме в Войсковом переулке все было поставлено на ноги: не шуточки, человек все же едет не куда-нибудь, а в Париж, едет на люди, за границу, надо снарядить его как следует. Минский портной из самых хваленых, Ёсель с Немиги, ради такого дела сшил светлый костюм-трой­ку из чистой шерсти. Мария Дмитриевна купила на Комаровке ладный кус отменной ветчины с запахом всех соот­ветствующих приправ и специй, к тому же у нее давно было отложено фунта три грудинки собственного посола. Жен­ские соображения сводились к одному: будет Константин Михайлович сыт — ему и Париж осматривать будет инте­реснее...

Выехал он в Москву на день раньше, чем планирова­лось: Мария Дмитриевна попросила завернуть в Клязьму и отвезти ее брату минский гостинец — корзиночку клуб­ники, уродившей в то лето на удивление. Что ж, и это нужно!

По приезде из Клязьмы он получил документы, деньги и всю необходимую информацию. Выезжать в субботу, 15 июня, после полудня, экспрессом Москва — Варшава, а уж там пересадка на прямой поезд в Париж. Советская делегация была большая и представительная. Ехали на конгресс Алексей Толстой, Всеволод Иванов, Борис Пастер­нак, Федор Панферов, Павло Тычина, Иван Микитенко, Галактион Табидзе, Лахути и многие другие. В Париже к ним должны были присоединиться Илья Эренбург и Ми­хаил Кольцов.

Тихим летним утром оставили позади Минск. Константин Михайлович стоял в коридоре у окна и безотрывно смотрел вперед, на запад. В Негорелом в купе вошли наши погра­ничник и представитель местной таможни. Потом экспресс еше добрый час стоял на советской стороне и наконец поплыл через лес все ближе к границе. Ну, где же оно, то место, та межа, что располовинила его, Константина Ми­хайловича, сердце, отрезала его от матери, братьев и сестер? За окном показался полосатый столб с советским гербом, а потом тянулись то боровой лес, то перелески молодой сосны и олешника, временами возникали еше какие-то столбики, порой и с колючей проволокой, неглубокие ка­навы и канавки, но того проволочного забора, который он предполагал увидеть на самой границе, все не было. Вот наконец лес с одной стороны оборвался, показались соло­менные крыши хат, а за ними узенькие полоски хлебов и картошки. Значит, граница осталась позади.

А вот наконец и Столбцы. Константин Михайлович не столько узнал, сколько догадался, что это и есть его родная станция. Сколько раз он отсюда, из Столбцов, пускался в малые и большие, в далекие и близкие дороги? Сколько раз с трепетом возвращался сюда, чтобы немного погодя попасть в объятия матери или дядьки Антося? А сейчас станция выглядит чужой и незнакомой, не верится даже, что это Столбцы. Станции не узнать, потому что старого здания вокзала уже нет, вместо него — кирпичное строе­ние в польском стиле, на стенах чужие надписи, строго огорожены вход и выход. На перроне людей мало, из поез­да никто не выходит и никто не садится. Расхаживают лишь какие-то местные польские чины в черной форменной одежде, в фуражках-конфедератках с большими козырь­ками. Вот они заглянули в вагон, выполняя какие-то фор­мальности, а минут через двадцать пассажиры пересели в польский состав и поехали дальше.

Стоя у окна, Константин Михайлович угадывал знако­мые дома. Вон Шварцев шинок, где они когда-то встре­чались с Семеном Самохвалом, вот здание, где была почта. Кто-то едет на подводе по дороге на Акинчицы, за телегой бежит хорошенький, редкой пестрой масти жеребенок... Все так просто, обычно и в то же время недосягаемо...