— А так! Вы с отцом не жалеете денег на чужих лю­дей, а у нас с Данилой нет ни велосипеда, ни охотничьего ружья, ни хорошего патефона, ни приличных лыж.

Мария Дмитриевна не сразу выложила Юркину обиду мужу, выжидала, вела себя, как настоящий дипломат. Боя­лась, что Константин Михайлович возмутится: яйца кури­цу учат! А тут и случай подоспел: соседский хлопец проехал на велосипеде по тротуару под их окнами. Мария Дмит­риевна и говорит:

— Костик, давай купим нашему Юрке велосипед... Уви­дел он, как Шепелевич раскатывает на велосипеде, и с такой завистью его глазами провожал, что стало мне жалко сына.

— Давай купим,— согласился Константин Михай­лович.

— В Минске сейчас не купишь,— заметила Мария Дмитриевна.— Надо просить Михаила. Напиши ты, Костик, пожалуйста, письмо в Клязьму и попроси, чтобы купил в Москве...

Вскорости Юрка получил велосипед, а со временем и охотничье ружье, и лыжи...

Как-то сам собою на новом месте сложился у Константина Михайловича определенный распорядок дня, режим труда и отдыха. Один для зимы и другой для летней поры.

Зимою он рано, когда все, кроме Марии Дмитриевны еще спали, вставал, шел в сарай, осматривал свое хозяй­ство, подбрасывал сена корове, слушал, как сонно похрюкивают в закуте их благородия. Тут откуда ни возьмись налетал пес Лохмач, с визгом бросался под ноги или на грудь. Отдав должное живности, Константин Михайлович брал широкую деревянную лопату и старательно расчищал во дворе дорожки, за ночь заметенные снегом. Иной раз после сильной метели хватало работы до самого завтрака...

Летом вставал он еще раньше, шел прямо на дровяник, где стояли козлы, и принимался пилить дрова. Пилил сна­чала один, жалел будить сыновей: пусть поспят. Но вскоре приходили на подмогу Данила с Николаем.

Николай Мицкевич, сын Базылёва Яськи из Миколаевщины, учился в Минском химико-технологическом техни­куме и жил в их семье. Это был работящий и послушный паренек. Только услышит, что Константин Михайлович уже шорхает пилой, тут же вскакивает с постели и — толк! — Данилу под бок:

— Пошли поможем батьке!

Хлопцы дружно брались за пилу, а Константин Ми­хайлович теперь уже колол дрова. С особенным азартом расправлялся он с толстыми суковатыми поленьями, ловко выбирая место, где топор легче вгрызался в дерево и сразу разваливал полено пополам. Потом нес охапку дров на кух­ню, где уже давно хлопотала Мария Дмитриевна с дом­работницей теткой Милой.

Если не надо было торопиться на службу в Академию, Константин Михайлович, едва позавтракав, поднимался на второй этаж, где был его рабочий кабинет, и садился за стол.

Кабинет — это просторная комната в два окна, с выхо­дом на верхнюю веранду. У одного из окон стоял письмен­ный стол, простой, но с множеством ящиков. В ящиках раз­ложены в строгом порядке рукописи и корректурные от­тиски. Такой же порядок неизменно и на столе: слева чистая бумага, подле нее ручка с чернильницей, красивый стеклянный сосуд с остроочиненными простыми и цветными карандашами, рядом раскрытый перочиный ножичек в зеленой обойме. Над столом, справа от окна,— ба­рометр.

После голодухи на Курщине, вызванной двумя подряд засушливыми годами, Константин Михайлович инстинктив­но боялся засухи и здесь, в Белоруссии. Нет дождей — нет ни хлеба, ни картошки, ни овощей, ни яблок, ни гри­бов. На Курщине жирные черноземы, а без дождей все выгорает, все идет прахом. На Беларуси земли скудные: в основном песочки, иногда суглинок, а идут дожди — и все растет: и рожь, и пшеница, и бульба, и лен. Бывают годы, когда дожди затопят поля, положат хлеба, зальют бульбу. Но чаще влаги в меру и тепла вволю. Потому так любил хозяин кабинета смотреть на барометр — на это хитрое устройство, как будто от него, а не от природы все зависело.

Здесь же, в кабинете, стояли рядом два книжных шка­фа. В них — любимые книги, справочники, различные эн­циклопедии и словари, белорусские дореволюционные и советского времени издания, переплетенные годовые под­шивки «Нашай нівы» и, естественно, сборники самого Якуба Коласа.

У кафельной печки была Юркина территория. На не­большом, но удобном столике лежали его книги и тетрадки. За этим столиком Юрка готовил уроки. Здесь же, на ку­шетке, спал; за кушеткой лежал его спортивный инвен­тарь: гири, гантели, теннисные ракетки.

Между печкой и Юркиной кушеткой лежала на полу выделанная шкура большого бурого медведя — подарок друзей на новоселье. Шкура выглядела внушительно и экзо­тично: раскинутые лапы с когтями, раскрытая пасть, стек­лянные глаза.

Юрка перебрался в отцовский кабинет после того, как в их доме поселилась семья Игната Мазура. Это был зем­ляк Константина Михайловича, родом из Перетоков, что недалеко от Старого Сверженя. Среднего роста, смуглый, как цыган, подвижный и веселый, Мазур был моложе, за­кончил Несвижскую семинарию в 1910 году, когда Якуб Колас сидел в тюремном замке на казенных харчах. Те­перь он работал директором 21-й минской семилетки, пре­подавал родной язык и литературу, издал в соавторстве несколько белорусских хрестоматий. Мазур часто заходил к Якубу Коласу посоветоваться, что из его произведений включить в новый школьный учебник.

Однажды встретились в середине лета. Игнат был, как всегда, в чистой вышитой рубашке, куда-то спешил, но его цыганистого лица как бы сошел прежний оптимизм. Что стряслось? Он и выложил свою беду: получил назначение инспектором в Наркомпрос и вынужден освободить школь­ную квартиру. Тогда Константин Михайлович и говорит:

— Переезжай, Игнат, ко мне на квартиру! Я построил хорошую хату. Хватит места и твоей семье. Серьезно!

Так учитель Игнат Мазур с женой и двумя детьми посе­лился в Госпитальном переулке, называвшемся уже по-новому — Войсковым. Занял две комнаты на первом эта­же, прямо под кабинетом Константина Михайловича.

Понемногу заселялся дом. Приобретала жилой вид и усадьба. В огороде за высоким тополем радовали глаз цве­ты: пионы, астры, георгины, несколько отменных роз — таких не было даже в знаменитом купаловском цветнике. В саду рядом со старыми яблонями посадили слуцкие бэры, несколько кустов крыжовника, смородины. Александр Дмитриевич завел пчел. Во дворе, бывало, резвились бычок или телочка. Хату охраняли спокойный, даже с ленцой Марс, маленькая, но неприступная Чутка, непоседливый Лохмач. Прижился подбитый дрозд по кличке Дроник.

Не обходили дом на Войсковом переулке и гости. Часто летом, проделывая вечерний моцион, сворачивал во двор Иван Доминикович. Привычно поигрывая тростью, он сперва осматривал цветник, потом шел в сад, любовался первым урожаем на молодых яблонях. Затем в затишке на лавочке начинались долгие и упорные шахматные ба­талии. Константин Михайлович знал, что Иван Домини­кович переживает за мать — у нее были какие-то крупные неприятности в Акопах. Ни о чем не расспрашивал, чтобы не бередить другу раны. Скажет сам Янка — хорошо. Чаще промолчит всю партию, обыграет хозяина и молчком, в глубокой задумчивости направляется домой.

Случалось, пока шахматисты играли, Мария Дмитриев­на приносила в сад бутылочку, малосольных огурчиков, молодой бульбы с крестьянской колбасой. Тогда мужчины засиживались дольше обычного, вели разговоры по душам, весело хохотали. Доходило и до того, что Иван Домини­кович несмело, словно в смущении, начинал глухим те­нором:

А ў полі вярба...

Константин Михайлович подхватывал чистым бари­тоном:

Пад вярбой вада,

Там хадзіла, там гуляла

Дзеўка малада...

Кончали одну песню и тут же затягивали другую. Пели от души, самозабвенно, подзадоривая друг друга:

Ой, пайду я лугам, лугам...

Репертуар был большой и разнообразный. Пели не толь­ко свои, белорусские, песни, но и украинские, русские, польские. Пели вполголоса, тихо, но с таким упоением, с такой радостью, словно сбросили с плеч десятка по два лет и — главное — словно не знали и знать не хотели жизненных огорчений и тревог, что выбивали и выбивают из творческой колеи, не замечали несправедливых и тенден­циозных выпадов критики, вульгарно-социологической жвачки, с которой приходилось встречаться порой и в газетах, и в журналах. Поют — значит, не пали духом, значит, есть еще у них творческий задор, есть силы и энер­гия. Дайте только простор, не натягивайте вожжи...

Встречались они и по-другому: однажды Янка Купала с женой даже квартировали несколько дней у Мицкевичей.

Как-то после снежной и затяжной зимы наступили наконец теплые весенние деньки. На глазах таял снег, по­бежали со всех сторон в Свислочь ручьи и ручейки. Спо­койная и неглубокая река показала вдруг норов, затопила городскую электростанцию, разлилась по ближним ули­цам. Войсковый переулок был тоже недалеко от Свислочи, но на пригорке, поэтому никакой паводок сюда достать не мог, а вот дом Купалы стоял совсем близко от реки и, что хуже всего,— в низине. Весной вода не раз подступала к самому порогу. А тут не просто подошла к порогу, а на вто­рой или на третий день перехлестнула через него и давай хозяйничать в доме. Не на шутку обеспокоились Иван Доминикович и Владислава Францевна: эге-ге, надо спасать книжные полки библиотеки и кое-что из домашнего скар­ба. Пришла на подмогу спасательная команда в составе Михася Зарецкого, Алеся Дудара, Анатоля Вольного и Сымона Барановых. Книги и мебель подняли на чердак, под командой тети Влади набили два чемодана одеждой, а корзину — посудой и другой утварью.

Вода все прибывала и прибывала. Когда приехал из­возчик, чтобы доставить Ивана Доминиковича с женой и добром на Войсковый переулок, она уже подступала к окнам.

Почти три недели квартировали беглецы в кабинете Константина Михайловича. Каждое утро непоседливая тетя Владя бежала посмотреть, не пора ли возвращаться в свою хату и, возвратившись, приговаривала:

— Подумать только, держится вода, и все тут! Дядька Колас, видно, колдует. Хочет, чтоб мы были у него в долгу...

Повесть про деда Талаша

Выли у Константина Михайловича обязанности по до­му, он аккуратно ходил на работу в Академию (педтехникум оставил с переездом в собственный угол), но в то же время понимал, что главное для него — творчество. Он прежде всего писатель. Чем больше отдаст времени работе за письменным столом, тем больше будет пользы литера­туре, а ему самому — удовлетворения. По-своему пони­мала это и Мария Дмитриевна. Поэтому, когда Констан­тин Михайлович поднимался в свой кабинет, она следила, чтобы в доме было тихо, чтобы никто не мешал ему ра­ботать.

Правда, первая большая вещь, написанная в новом до­ме, автору не удалась. Якуб Колас хотел оперативно отклик­нуться на запросы времени — показать в повести «Адшчапенец» коллективизацию белорусской деревни. Запев по­вести основывался на реальном факте: крестьянин не хо­тел вступать в колхоз и вообще ушел из дому, от семьи. Но в дальнейшем Прокоп Дубяга, немного побродив по свету, выдает себя за делегата, который якобы хочет посмотреть, как живут колхозники, и, попав в крепкий колхоз «Хваля рэвалюцыі», с ходу перевоспитывается. Получалось все легко и просто, ибо не было ни подлинного конфликта, ни достаточных жизненных наблюдений, один домысел: вот таким должен быть образцовый колхоз.

Зато над новым замыслом — речь идет о повести «Дрыгва» («Трясина») — он работал вдохновенно, с подъ­емом. Еще не завершил историю блужданий Прокопа, а ему уже не терпелось сесть за стол, чтобы поведать о приключениях воинственного деда Талаша.

Самый молодой из академиков, историк Василь Щер­баков летом 1932 года был в экспедиции на Полесье и где-то около Петрикова наткнулся на этого самого Талаша. Дед о своих геройских делах в борьбе с белополяками рассказывал такие чудеса, что трудно было поверить. Вы­глядел он для своих лет еще молодцом, здоровяк, и только, хотя было ему ни много ни мало — все девя­носто. Значит, когда он воевал, а потом командовал парти­занским отрядом, уже тогда добивал восьмой десяток. Видя, что на него посматривают с недоверием, дед прошел в хату и принес завернутую в платок красную коробочку.

В коробочке был орден Красного Знамени и соответствую­щий документ.

О своей встрече с дедом Талашом академик Щербаков рассказал Константину Михайловичу, и того эта история заинтриговала своей необычностью. Были и иные доводы в пользу зародившейся темы. Полесье он хорошо знал, знал его людей, обычаи, без труда воспроизводил в памяти пейзажи. А тут вдруг объявился такой интересный полешук! Хорошо, что Щербаков записал из уст деда некото­рые важнейшие эпизоды и даже детали его партизанского прошлого. Если использовать их как основу героической сюжетной линии, то сюда как нельзя лучше ляжет лири­ческая история Мартына Рыля и Авгиньи — их любовь, их незадавшаяся судьба. Можно обострить действие, при­вести в движение другие сюжетные пружины, чтобы повесть с интересом читалась и взрослыми, и, скажем, школьниками. Неудача с «Адшчапенцам» подсказывала и заставляла смелее «закручивать» сюжет, чаще пользоваться лириче­скими отступлениями, давать колоритные зарисовки по­лесских пейзажей в разные поры года, наряду с батальны­ми сценами не скупиться на показ сложных и запутанных тропок, которыми шли к своей любви Мартын и Авгинья, широко прибегать к юмористическим и сатирическим де­талям.

Как только была поставлена последняя точка в «Ад-шчапенце», он не мешкая с каким-то необычно радостным чувством взялся за новую повесть, многие сцены которой были уже выношены в уме и давно просились на бумагу. День, когда он вывел на чистом листе первую фразу: «Па-над Прыпяццю між лясоў, пяскоў і балот туліцца невялічкая вёсачка, хат, можа, так трыццаць ці сорак»,— стал настоящим праздником для автора.

За каких-нибудь десять дней, на одном, как говорится, дыхании были написаны первые пять глав, своеобразный запев к повести «Дрыгва». Перечитал эти главы раз, другой. Признаться, не все понравилось. Начало хорошее, особенно то место, где говорится о реке: «Спакойна i павольна, як у зачараваным сне, утуліўшыся ў балоты, нясе Прыпяць сухадоламу Дняпру сваю багатую даніну...» Возможно, в живописной панораме Припяти чуть-чуть угадывается знаменитое гоголевское «Чуден Днепр при тихой погоде», но это место несомненно удалось, хорошо передавались характерные особенности самой полноводной полесской реки, удачно вписывалась сюда и фигура деда Талаша. Дальше шли главы несколько суховатые, в известной сте­пени информативные. Для начала, пожалуй, так и надо было, чтобы познакомить читателя с остальными персо­нажами: Василем Бусыгой, паном Крулевским, Авгнньей... И все же суховато. Поэтому в шестой главе он размахнул­ся — показал Авгинью с Мартыном в молодости, их встре­чи на Припяти, ввел и аллегорическую сценку. Писал с расчетом заинтриговать читателя и видел, что это ему удается...