Как летит время! Кажется, вот недавно они голодали в Яковлевке, а уже седьмой год, как возвратились на Бе­ларусь...

Ныли ноги, приятная усталость была во всем теле. Не спалось, а закроет глаза — стоят боровики-ореховики на длинных ножках...

Дом обрел жилой вид только после того, как застекли­ли верхнюю и нижнюю веранды, а на крыше этак молод­цевато поднялась труба. Правда, немалую роль сыграла и покраска. Светло-зеленый цвет не очень-то был по душе хозяину, но когда эта краска подсохла на стенах, а белая — на окнах, все, даже Александр Дмитриевич, пришли к мыс­ли, что получилось не худо.

Сначала рассчитывали переехать до холодов, а потом уже под собственной крышей помаленьку заканчивать, до­водить все внутри до ума. Но переезд все откладывался и откладывался, потому что обустроить двухэтажный дом, пусть себе и небольшой, настолько, чтобы зимовать в нем с детьми, было не так и просто. То одного, то другого не хватало, то одно, то другое не ладилось. Соорудили по всем правилам баню, и обнаружилось, что на сарай не хва­тает материала. Сарай же (или хлев) требовался для раз­ной живности просторный: еще в прошлом году сбыли коз и купили корову, в отгородке стояли свиньи, было и не­сколько кур. Нужно было место и на дрова, а пока что — на обрезки и щепки, без которых не обходится строитель­ство. Не задалась одна печь (самая красивая, зеленого ка­феля, которая должна была обогревать две комнаты), при­шлось мастеру перекладывать, чтобы улучшить тягу. Одним словом, с переездом надо было повременить.

Однажды, когда уже начались первые крепкие замо­розки, пожаловал вдруг посмотреть дом своего квартиранта сам пан Вильгельм Русецкий. В заграничном дождевике с высоким капюшоном, опираясь на трость, сторожевский нэпман довольно бодро и легко обошел дом вокруг, высту­пал тростью стены, измерил высоту фундамента и только после этого прошел в сени, где его любезно встретил хозяин:

— Проше! Пожалуйста, пан Русецкий!

— Хочу посмотреть, что за дом отгрохал шавецкий писатель,— сказал нэпман и тут же дал оценку: — Неплохо, неплохо! Я когда-то не догадался построиться в два этажа, налепил блинов... Хочу посмотреть, как тут у вас спланировано внутри..,

Пан Русецкий сперва критически осмотрел кухню и русскую печь, а дальше уже не просто обходил комнаты, а замерял ширину окон и дверей, интересовался, хорошо ли сделаны вторые рамы, как положены полы. По его мнению фундамент был низковат, окна маловаты. Потом поднялся на второй этаж и так же внимательно и придирчиво осмотрел комнаты, даже заглянул, как устроен ход на чердак, и наконец заговорил:

— Хорошо! Хорошо спланировано, и работа хорошая. Правильно, что веранда такая, потому что открытая ловит и снег, и дождь. Кое-что я сделал бы иначе. Например, лестницу на второй этаж. Но скажи ты мне, человече, почему шавецкая власть не дала тебе квартиру, а ты сам строишь? Ты же горой за эту самую шавецкую власть. Даже меня, говорят, где-то взял на цугундер, чтобы угодить их шавецкой программе... Почему шавецкой, спрашиваешь? Пишешь по-белорусски, а не знаешь, что такое шавец. То-то, что сапожник! Одни бывшие сапожники теперь правят у нас, все вожжи у них в руках. Они запрягли вас, образованных людей, и погоняют, — резко закончил нэпман.

Пан Русецкий был явно не в духе, кто-то, видимо, па ступил ему на больную мозоль. Как впоследствии у знал Константин Михайлович, так оно и было. Советская власть установила определенную норму, сверх которой он не мог брать плату с квартирантов, и обязала сделать в ближай­шее время за свой счет ремонт во всех трех домах, что было чревато немалыми затратами. Это и ввело сторожевского домовладельца во гнев...

Немного позднее он чуть не загремел кое с кем из своих квартирантов, относившихся к «нетрудовому элементу», далеко на север, но обнаружилось, что пан Русецкий является польским подданным и трогать его нельзя, за рекви­зированные дома, чтобы не возникло дипломатических осложнений, пришлось заплатить изрядную компенсацию, а самого отпустить к сыну в Польшу. Так своеобразно закончился конфликт пана Русецкого с «шавецкой» властью...

В заботах и хлопотах бежали дни. Не удалось перебраться ни с первыми заморозками, ни даже на Новый год. Только в конце января 1928 года семья Мицкевичей с ши­ком обосновалась в своем новом доме. Впрочем, до «шика» было еще далеко. Новый угол надо обживать. Всем домаш­ним хватило работы в доме и вокруг дома. В связи с переез­дом новые дела и обязанности возникли даже у Данилки с Юркой, лишь маленький Ми-ха-лючок, как все его назы­вали, беззаботно лазал по ступенькам с первого на второй этаж, и все дрожали, как бы он не посадил шишку на лбу.

Надо сказать, был и еще один человек, который не мог сполна отдаться в общем-то приятным хлопотам, свя­занным с обживанием нового дома. Речь идет о Констан­тине Михайловиче. Бурная жизнь, которой жила тогда молодая советская страна, естественно, захватила и его. Помимо неотложных служебных дел, находились и другие. В том году он, к примеру, ездил в Харьков и в Киев — на шевченковский юбилей и на вечера белорусской культуры. Потом встречал в Минске украинских гостей: Павла Ты­чину, Петра Панча, Владимира Сосюру, Семена Пилипенку и других. Тогда же была первая встреча с Максимом Горь­ким, возвращавшимся из-за границы на родину.

Много было поездок близких, по Белоруссии. В сентяб­ре ездил на Осинстрой, в ноябре — в Могилев. В том же 1929 году была поездка в Ленинград вместе с Янкой Купалой, Тишкой Гартным, Михасем Зарецким, Алесем Гурло, Янкой Неманским. Потом еще раз на Осинстрой. Позже, уже на следующий год, ездил снова в Могилев, затем — в Быхов и Шклов, в Полоцк и Витебск, в Горки и Гомель.

Обильным было то время также на издания и переиз­дания, что, разумеется, тоже требовало времени и сил. На­конец вышли два выпуска долгожданного первого тома Собрания сочинений, в который вошли его стихотворения за период с 1904 по 1927 год, в Вильно переизданы поэмы «Сымон-музыка» и «Новая зямля», сборник рассказов «Нёманаў дар», а в Минске — сборники «На прасторах жыцця», «У ціхай вадзе», «Крок за крокам» («Шаг за ша­гом»), «На рубяжы». На русском языке и на сербскохор­ватском в Загребе (Югославия) вышла повесть «У палескай глушы», на польский переведена в Минске повесть «На прасторах жыцця». По мотивам последней был даже снят кинофильм «Песня вясны».

И еще одно приятное событие: в связи с реорганизацией Инбелкульта и открытием Академии наук БССР Якуб Колас утверждается академиком и избирается вице-президентом Академии.

Однако в жизни, к сожалению, не всегда и не все идет гладко и безоблачно. Мало, очень мало прожила в новом доме теща Мария Тимофеевна. Умерла она весной того же года, когда Мицкевичи переехали в Госпитальный пере­улок. А на следующий год письмо из Миколаевщины принесло горькую весть: Ганна Юрьевна — мать Константи­на Михайловича — нашла вечный покой в желтом песочке на Теребежах. Она пережила мужа на двадцать шесть лет... Так и не довелось Кастусю повидаться после войны с ма­терью. А он-то надеялся встретиться, показать матери ее внуков, похвастаться своими новыми книгами, своею ха­той. Как бы она была рада! Не вышло...

С легкой руки Лявона Житеня по-прежнему в печати проскальзывали выпады против его дореволюционной поэ­зии, вульгарные социологи видели в ней «националистиче­скую идеологию нашенивства» и другие придуманные «гре­хи». Особенно часто теребили воинствующие догматики «Новую зямлю». В «Материалах к очеркам по истории бе­лорусской литературы (введение)», которые печатал «Ма­ладняк» (1931), въедливый конъюнктурщик и плоский вульгаризатор Л. Бэнде и его пособники изображали авто­ра поэмы идеологом «буржуазной части крестьянства».

А ровно через год в газете «Літаратура і мастацтва» некие Н. Петрович с В. Селивановой опубликовали проект «Программы по истории белорусской литературы» для шко­лы и в разделе «Буржуазная литература в борьбе против пролетарской революции» называли произведения Янки Купалы и Якуба Коласа. Стихотворения Янки Купалы «Мая вера» и «Свайму народу» авторы программы объяв­ляли призывом «к борьбе против диктатуры пролетариата», а что касается Якуба Коласа, то о нем там было сказано путанно и непонятно: «Глава из «Новай зямлі» — «Беларускаму сходу». Пасквиль на Октябрьскую революцию».

В гневе и недоумении он в тот же день написал «Письмо в редакцию»: «Как автор поэмы «Новая зямля» заявляю, что в поэме такой главы нет и вообще ни одного произве­дения с таким названием у меня нет. Очевидно, тут имеет место типографская ошибка: пропущено название главы поэмы, а «Беларускаму сходу» получилось из названия моего стихотворения «Беларускаму люду». Этот факт я расцениваю как клевету на меня, как дискредитацию моего имени через школу и печать. Писанием пасквилей я не занимался и не занимаюсь... Якуб Колас».

Так и жили

Надо сказать, что на новом месте житье-бытье Мицке­вичей, как и прежде, шло на свой, особый лад, на котором не очень-то сказывалось влияние города. Многое в нем держалось на добрых деревенских правилах, идущих от отца Константина Михайловича — лесника и от матери — простой крестьянки-труженицы, а еще больше, пожалуй,— от дядьки Антося. Это он когда-то не жалел внимания для племянников — Владика, Кастуся и Алеся и владел редкост­ным искусством или даром: без принуждения, собствен­ным примером вовлечь их в дело, найти для них полезное занятие. И дети наперебой старались помочь дядьке, а тот умел заметить и поощрить это старание не только словом, но и чем-то еще, умел заинтересовать их совместным чте­нием великой книги Жизни и Природы.

Традиция уважения к труду, ко всему живому и нежи­вому, жажда познания, любовь к ближнему — все это про­должалось и развивалось в городских условиях. Поэтому старшие сыновья Данила и Юрка назубок знали свои обя­занности и охотно исполняли их. Надо принесут охапку дров, сходят за хлебом в магазин, попасут или напоят ко­рову, покормят кур, подметут в доме. Нужно помочь кому-нибудь из старших — пожалуйста! Знали ребята и цену копейке. Роскоши не позволяли себе ни в чем. Простая пища, простая одежда. Правда, в семье учитывались инте­ресы каждого из сыновей.

У Данилы, увлекавшегося в школе химией и готовив­шегося поступить на химический факультет университета, были свои полочки с разными колбами, пробирками, бан­ками, где хранились реактивы и химикаты. Он пользо­вался правом проводить дома несложные опыты, но пред­почитал заниматься этим в отсутствие отца — когда тот был на работе или в какой-нибудь командировке. Дело в том, что после его занятий в доме долго стояли такие едкие запахи, что с кашлем и слезами выгоняли всех на двор. Хорошо, если эксперименты проводились летом и можно было распахнуть настежь окна и двери. А если на дворе тридцатиградусный мороз?

Было свое увлечение и у Юрки. Сызмалу он очень любил слушать сказки. Без сказки не ляжет в постель. Среди рассказчиков выделял мать и тетку Алену, иногда приезжавшую в гости из Донбаса.

— Тетя, миленькая, расскажите еще,— просит, бывало, Юрка.

— Мой ты соколик, у меня уже язык болит.

— Язык не может болеть,— не сдается мальчик.— Теть, ту страшную-страшную, где змей с шестью голо­вами...

— Побойся бога! Еще приснятся какие-нибудь страхи,— говорила тетка Алена и укрывала мальчика одеялом.

Увлечение сказками обернулось со временем другой страстью — кино. Не было кинокартины, которую бы Юрка не посмотрел. «Чапаева» видел целых шесть раз! Потом к кино добавилось увлечение спортом. Юрка про­бовал заниматься бегом и боксом, но особых успехов до­бился в стрельбе. У него оказались зоркий глаз и твердая рука. Он стал лучшим в школе стрелком из малокалибер­ной винтовки. Преуспел и на городском стрельбище, где стрелял из боевой.

Маленький Михаська пока что собирал марки. У него был уже один альбом заграничных марок и два — совет­ских вперемежку с царскими, дореволюционными.

Конечно, многое в доме держалось на плечах хозяйки. Хотя она и не прошла по-настоящему альбутской выучки, как иногда называла в шутку семейные традиции старших Мицкевичей, но всегда с большой теплотой и даже лю­бовью говорила о свекрови Ганне Юрьевне и дядьке Антосе. Весь день Мария Дмитриевна была в бегах и заботах. Се­мейка, слава богу, не маленькая. Всех надо собрать: кого на работу, кого в школу, к их приходу сварить обед, при­брать в доме, досмотреть живность, постирать белье, летом прополоть грядки. Да и мало ли забот у добросовестной хозяйки?

Складывалось так, что и воспитание сыновей все боль­ше и больше переходило в сферу материнских интересов. Отец занят то в Академии, то своими творческими делами, то он в командировке, то просто в отъезде. А вниматель­ная, заботливая и сердечная Мария Дмитриевна находила время для всех.

Как-то посреди зимы серьезно заболел Всеволод — сын их квартирантов. Простудился, поднялась температура. Врачи признавали плеврит. Надо лежать в постели, а ему скучно одному, не лежится. Отец и мать на работе, сестрич­ка в детском саду. Одна Мария Дмитриевна то и дело заходит поговорить с мальчиком, приносит ему горячее молоко:

— Надо выпить, Сева! Ты же болен, надо набираться сил, чтобы прогнать болезнь...

— Не хочу пить,— сквозь слезы крутит головой маль­чик,— Мне скучно...

— Выпьешь молоко — расскажу сказочку, книжку по­читаем.

Когда больной пошел на поправку, Мария Дмитриевна принесла «Робинзона Крузо» с красивыми рисунками. Не без умысла: книга была не просто интересная — она учи­ла мужеству и выносливости.

Случалось Марии Дмитриевне выступать иногда и в роли посредника между сыновьями и Константином Ми­хайловичем. Как-то передал отец минскому детскому дому свой гонорар за поэму «Сымон-музыка». Оставались еще кое-какие долги за дом, кое-что надо было купить из одеж­ды, но... Жертвовали Янка Купала, Михась Чарот, Тишка Гартный, а он, Якуб Колас, останется в стороне?! Узнал об этом Юрка и говорит:

— Не умеем мы, мама, жить.

— Что значит — не умеем? Как, сынок, понимать твои слова?