Однажды вечером у запасного выхода из санатория, где под старым платаном стоял стол, а над столом горел электрический фонарь, собралось десятка два охотников послушать расхваленного Шатерниковым белорусского писателя. Признаться, Константин Михайлович до послед­ней минуты сомневался, удастся ли ему своим чтением захватить этих пожилых людей, всё ли дойдет до их пони­мания. Да уж ладно, была ни была: он вышел к столу и остановился в свете фонаря.

Перед отдыхающими стоял среднего роста человек с вы­соким лбом, переходящим в лысину. На худощавом его лице вдумчивые глаза как-то очень гармонировали со свет­лыми усиками и маленькой бородкой.

Едва он развернул журнал, из которого собирался чи­тать рассказ, как вдруг в санатории погас свет. Константин Михайлович, признаться, обрадовался такому обороту дела: не надо будет читать. Но Шатерников был человеком запасливым — он проворно сбегал в свою палату и принес свечу. Тогда автор сказал по-русски несколько слов о том, где и когда происходит действие рассказа, и стал устраи­ваться с журналом поближе к свече. Как водится, именно в это время так же внезапно, как и погасло, загорелось электричество.

Спокойно, обычным своим глуховатым голосом Кон­стантин Михайлович начал читать и взглянул на слушате­лей лишь после того, как закончил первую главу. Отметил про себя, что слушают внимательно. Когда же он дошел до сценки на селянском сходе, где будущему попу выбирают жену, слушатели оживились, кто-то захохотал, а еще кто-то выкрикнул:

— Гоголь воскрес! Молодчина Якуб Колас!

Иными словами, чтение имело шумный успех. Констан­тина Михайловича осаждали вопросами, просили прочесть что-нибудь еще. И он читал отрывки из «Новай зямлі» и «Сымона-музыкі». Все его хвалили, все были довольны, и сам автор в том числе. И опять он читал и рассказывал. Рассказывал не только о себе, но и о Янке Купале, Макси­ме Богдановиче, читал их стихотворения. Кто-то откро­венно признался:

— Неучи мы! Ничего не знаем или не хотим знать ни про белорусскую литературу, ни про литературы других народов, живущих рядом с нами. А не знаем литературы — не знаем и жизни их...

В тот же вечер Константин Михайлович роздал новым знакомым для прочтения все свои книги, которые захва­тил с собой. После того памятного вечера многие здоро­вались с ним, интересовались, как идет лечение, спраши­вали, когда можно будет снова послушать его рассказы.

Он же, окрыленный уепехом, за день-другой завершил работу над «Сымонам-музыкай», написал письмо Марии Дмитриевне — будет в Минске в такой-то день и начал собираться в дорогу. В один чемодан сложил одежду, в другой — рукописи и книги.

«Прощай, Кавказ, прощай! Не таи обиды на меня. Я, должно быть, лесной человек, меня больше манят лес, белорусские луга и поля, чем твои, Кавказ, экзотические и такие живописные горы. Ничего не скажу худого — горы, разумеется, по-своему красивы и привлекательны. Но меня влечет иное — то, к чему я привык и что полюбил сызмалу. Прости и прощай!»

Он если когда-нибудь еще и приедет сюда, то не скоро, ибо понял, что курорты не для него, мужицкого сына. Ему не нужно ни этой минеральной воды, ни этих лекарств в виде ванн, ни этой роскоши на восточный лад, ни других курортных выдумок. Душа его тянется к своему, ко всему тому, что ему близко и дорого. Боровой лес с черноголо­выми боровиками, славную речку, крестьянскую хату с садом и пчелами он летом не променяет ни на какие курорты и санатории. Как и разваристую бульбу с огуречным рассо­лом, молоко с домашним сыром и творогом, мачанку с крестьянской колбасой никогда не заменят здешние лаком­ства и деликатесы.

Никто не поверит и не поймет, с какой радостью Ко стантин Михайлович в среду, 16 июля 1924 года, заканчивал последние сборы в дорогу. Сегодня наконец он, снова кружным путем, двинет домой. В два часа дня из Кисловодска отходит пригородный в Минеральные Воды, а там пересадка на московский поезд, следующий из Баку. В Москве его ждут разные неотложные дела, а 21-22 июля он будет в Минске и тотчас же помчится в Колодищи. Все сплани­ровано, все рассчитано до мелочей...

Не знал он лишь того, какая беда ждала его в дороге. Еще засветло он сел в Минеральных Водах, взял постель и спокойно устроился на верхней полке. В вагоне было душно, и ему долго не спалось. Через открытое окно, как из печи, веяло теплым сухим воздухом. Уснул лишь после Армавира, и приснился ему объездчик Абрицкий в неиз­менной заячьей шапке. Будто бы пришел тот на Сторожевскую, во двор пана Русецкого, и говорит: «Почему ваши козы пасутся в моей гречке? Платите штраф!»

Константин Михайлович проснулся и подумал: мать всегда говорила, что Абрицкий снится не к добру.

Поезд гулко стучал колесами по какому-то мосту, в окно залетал свежий ветерок, огоньки впыхивали и исче­зали на воде. Переезжали широкую и многоводную Ку­бань. Под мерный перестук колес он снова задремал и спал, возможно, час или больше. Проснулся от того, что поезд сбавил ход, а потом и вовсе остановился на какой-то боль­шой станции. Неподалеку светил огнями вокзал, на перроне было пусто. Кто-то в тяжелых, похоже, сапогах пробежал по крыше вагона, и вдруг непонятное приспособление, напоминающее кошку, которой достают утопленные ведра из колодца, показалось в окне, потом исчезло и рядом про­стучало по стене. Он прислушался. Ремонтная служба? Лег на другой бок, чтобы не мешал свет, и минут, пожалуй, двадцать лежал тихо, пока снова не послышался топот на крыше. И снова железяка простучала по стене, показа­лась в окне вагона. В это время паровоз подал голос раз-второй, и состав тронулся с места.

«Тихорецкая»,— прочел Константин Михайлович на красном присадистом строении. И тут вдруг увидел, что ро­гатая железяка опять норовит влезть в окно. «Э, да это же какая-то воровская снасть!» — тюкнуло ему только теперь, и он резким движением закрыл окно. Потом инстинктивно протянул руку на самую верхнюю, багажную полку, где стояли его чемоданы. Один есть. А второй? Второго нет!

Не веря себе, он еще раз пощупал по полке рукой, потом посветил спичкой. Да, один чемодан стоит, а второго нет. Вот тебе и на! Может, свалился? Впрочем, если бы падал, он услыхал бы. Однако пришлось слезть, чтобы убедиться. Нет!

Пропал тот самый армейский чемодан, который он получил когда-то в Москве при выпуске из военного училища вместе со званием и полевой офицерской формой. Сперли проклятые ворюги не просто чемодан — в нем была гото­вая к печати рукопись «Сымоня-музыкі». Почти год тяже­лого каждодневного труда пошел прахом! Вот, лихо на него, какая неудача!

Константин Михайлович проверил дверь купе: заперта изнутри. Значит, чемодан стащили через окно. Он был та­кой небольшенький, подхватный, аккурат пролез.

Когда-то в минской тюрьме Свинкин украл у него бо­тинки. Теперь другой Свинкин подложил ему свинью по­больше, а он paзвесил уши и проспал чемодан. А казалось же, не спит. Эх, ты! Долго корил себя Константин Михай­лович, потом еще раз обшарил купе и пошел к проводнику узнать, где будет следующая остановка. Оказалось, только в Ростове он сможет заявить о пропаже...

Хроника жизни

В жизни почему-то всегда складывается так, что беда одна не ходит, а непременно ведет за собой другую или в лучшем случае — неприятности, неудачи, просто заботы.

Как ни старался Константин Михайлович, чего ни пред­принимал, чтобы напасть на след пропавшей рукописи,— все напрасно, все впустую. Чемодан с рукописью поэмы словно в воду канул.

Сперва, правда, будто бы замаячила надежда. Сотруд­ник ГПУ на станции Ростов-на-Дону Мажаров, которому Константин Михайлович утром 17 июля заявил о пропаже, дней через десять сообщил в Минск, что воровская шайка, орудовавшая на железной дороге, задержана и рукопись обнаружена. Обрадованный автор дал в Ростов телеграмму: адрес такой-то, жду с нетерпением. Но проходили неделя за неделей, а рукописи все не было. Константин Михай­лович послал письмо, за ним — телеграмму, потом еще письмо, еще телеграмму. Ростов не подавал голоса. Что делать? Пришлось подключить в подмогу Якова Безмена, с которым когда-то вместе сидел в минской тюрьме и который теперь жил и работал в Ростове. Однако и Безмен не помог, только написал, что Мажаров просит прощения за неточные сведения, сообщенные вначале, и обещает приложить все усилии, чтобы...

Шел к концу сентябрь, надежды, что рукопись найдется, таяли, и Константин Михайлович взялся за третий вариант «Сымона-музыкі». Ничего не поделаешь, коль так случилось.

Трудно, ох как трудно начинать работу, которая недавно была уже сделана и так по-дурацки утрачена. Вот уж и впрямь опростоволосился! В Инбелкульте даже пошел слух, будто чемодан у него украли, когда садился навеселе в Минводах. А кто мог знать, если у него у самого не было точного представления, как все произошло. Но скорее все­го чемодан уплыл через окно. Правда, теперь это не имело значения: через окно или через дверь, а рукописи нет, ищи ветра в поле.

Словом, ничего не попишешь, не смог уберечь свой мно­голетний труд, так давай, братец мой, еще раз мозоль моз­ги, дядька Колас. Благо гнев и досада постепенно уступали трезвым рассуждениям: рукопись пропала, ее уже не воро­тишь, а поэму надо готовить к печати — и баста! Так что садись-ка, брате, чудило ты этакое, за стол, и работай, и паши. Что вспомнишь, что напишешь заново. Может, лучше, а может, и хуже, чем было. Нужно лучше... Неприятная история, да, но это же не трагедия. Конечно, работы уйма, но дело все-таки поправимо, и надо браться поправлять, ждать больше нечего...

Мало-помалу Константин Михайлович успокоил себя, настроился на рабочий лад. К осени он уже закончил пер­вую часть. И тут попалась ему на глаза статья Левона Житеня «Слова аб літаратуры», помещенная в приложении к «Савецкай Беларусі». Этот номер вышел в свет, когда он блаженствовал в Кисловодске. Мария Дмитриевна, прочтя упражнения некоего Л. Житеня и видя его неве­жество и нигилизм, направленный против поэзии Якуба Коласа вообще и поэмы «Новая зямля» в частности, спря­тала журнал от мужа. Жена понимала: нет ему нужды читать все, что напишет о его творчестве малосведущий и злой человек.

Константин Михайлович начал читать эту писанину и ни в тот день, ни на следующий не написал больше ни строчки. Сперва он только посмеивался, но чем дальше, тем больше брало зло...

«А теперь прошвырнемся по нашему литературному палисаднику...» Эге, тон-то какой и что за лексика! Про­швырнемся... Ну и ну! Дальше автор опуса входил в раж и поносил его, Якуба Коласа, нагло и воинственно: «Но­вая зямля» — произведение не наших и не грядущих вре­мен. Поэма эта не только отсталая и архивная как с идей­ной стороны, так и по форме...»

Не принимали и бранили поэму некоторые из молодняковцев, но этот критик далеко переплюнул их в своем дремучем левачестве и ультравульгарном нигилизме. Ка­кой только крамолы не находит он в поэме. Все не нравится ему: и социальные моменты, и картины труда, и природа. Всё тенденциозно охаивается с очевидным намерением дать определенную политическую оценку: «...Просто пре­ступным представляется, что автор с таким спокойствием и любованием, в таких пространных и обстоятельных опи­саниях вещает о непроглядной темноте, о тихом покое, оплетенном паутиной рабской покорности...» Не шибко изящно написано, зато злобно, брызги так и летят.

В сноске же одной фразой зачеркнута вся его доок­тябрьская лирика: «Поэзия Коласа особенно богата... без­вкусными песнями скорби — классическим примером явля­ется стихотворение «Я не знаю». Ишь ты его, этого Житеня! Что же ему так не по душе в этом стихотворении? Взял с книжной полки сборник, перечитал стихотворение, так не понравившееся критику:

Я не знаю, я не знаю,

Чым я так прыкуты

Да тваіх, мой родны краю,

Вобразаў пакуты.

Что тут так уж плохо? Чего хочет критик? Почему он хулит эту безобидную и искреннюю вещицу? Не понял или не хочет понять того, что здесь идет речь о глубокой связи, о единении души поэта с родной белорусской при­родой?

Константин Михайлович еще раз перечитал статью Жи­теня, отложил журнал, задумался, закурил. Он, по совести, уже несколько раз бросал курить, но все время находились веские поводы, чтобы нарушить зарок. В этом году закурил первый раз в дороге, когда пропал чемодан с рукописью «Сымона-музыкі». С неделю курил еще дома, но потом Мария Дмитриевна молчком спрятала курево и заменила мятными конфетами. И вот снова. Правда, на этот раз сигареты были на виду, но рядом с ними лежала жестянка монпансье.

Спокойная и рассудительная Мария Дмитриевна не лезла в душу, не допытывалась, что выбило его из колеи, но знала: что-то стряслось, раз его не тянет за стол. Она полагала, что на настроение мужа, возможно, влияет скверная погода. Дело в том, что зима с 1924 на 1925 год была необычайно теплой и почти бесснежной. И на Новый год дед-мороз не принес ни снега, ни мороза. Весь январь дули густые западные ветры, приносившие мокрый снег с дождем. Так зима и прошла без настоящих холодов.

Все бы ладно, но для Константина Михайловича, для его слабых легких эта зима была трудным и жестоким испы­танием. Он снова начал кашлять, плохо спал по ночам, про­пал аппетит. Хорошо, что минувшей осенью они перебра­лись здесь же, во дворе пана Русецкого, на новую квар­тиру. Теперь у Мицкевичей было не две, а три комнаты, а у Константина Михайловича, можно сказать, свой каби­нет (в нем за ширмой спали Данилка с дядей Сашей). Здесь он отсиживался днем, писалось ему или не писалось, а иногда и ночью, когда не шел сон.

Только сейчас он понял, что на Курщине с погодой ему повезло: лето, как правило, сухое и жаркое, а зимы — су­хие и морозные. Это, возможно, и спасло: если бы к тем скудным харчам еще туман и слякоть, как знать, поехал ли бы он в Минск, не остался ли бы там навеки удобрять курский чернозем. Сегодня питание у него лучше не надо, ни в чем не знают нужды ни они с женою, ни дети, а вот нет настоящей зимы, нет мороза и солнца — и он чувствует себя скверно. И рабочее настроение пропало, вернее, не то чтобы пропало, но пишется не так, как в те, курские зимы, не столь много и легко. Болит желудок, какая-то слабость во всем теле. Сколько там ходу от Сторожевской до педтехникума — рукой подать, перейти только мост через Свислочь. А он устает, обливается потом... Конечно, виною тут не одна эта зима. Есть и другие причины, вы­бивающие из творческой колеи, сковывающие мысль...