Чтобы рассеять недоумение, пришлось объяснять, что стоит за словами о «днях голодных и холодных»:

— С голодухи учителя уезжали с семьями на хлебную Украину, а некоторые шли — никто из вас, пожалуй, не до­гадается, куда,— шли в попы...

— Почему в попы?

— С деникинцами почему-то убежало с Курщины мно­го попов, и на вакантные поповские места крестьяне уго­варивали идти учителей. И те шли, особенно в голодный 1920 год.

Поднялся учитель из-за последней парты:

— Константин Михайлович, а вы уже написали что-нибудь о своем житье-бытье на Курщине, о том, что делали там?

— Нет, еще не написал. Только в рассказе «Сяргей Карата» использовал эпизод, происшедший под деревней Нагольное, неподалеку от Яковлевки. Напишу ли? Пожалуй, напишу, потому что часто вспоминаю пережитое в Обояни и почему-то даже вижу во сне...

Происшествие на станции Тихорецкая

Константину Михайловичу и впрямь начали сниться Василий Шкурченко, председатель комбеда Борисов и сту­дент Клочков. Кажется, давно бы пора их забыть, давно не возникали они в разговорах, оборвалась переписка, а смот­ри-ка: через ночь-другую приходят во сне и хоть ты плачь. Помнится, в прошлом году Моряк прислал письмо, в ко­тором хвастал, что в Яковлевке уже и в помине нет барской усадьбы: весной дом Самбурских разобрали и перевезли на станцию Ржаво...

Почему-то особенно часто снился студент Клочков.

В черной форменной шинели с блестящими пуговицами, он всё смотрел озабоченно на своего давнишнего попутчи­ка, а однажды долго во сне расспрашивал у него, как выгля­дят Слуцкие ворота в Несвиже. Приснится же такое! Когда Константин Михайлович рассказал об этом сне Басу, тот сразу сделал вывод:

— Надо, видно, Старик, о том студенте написать.

В Новом Дворе, когда, бывало, не спалось, он разду­мывал, как подступиться к этой теме, как лучше и досто­вернее рассказать о пережитом, увиденном и услышанном там, на Курщине. В свободную минуту делал даже черновые наброски. По возвращении же из Слуцка всего день-другой предавался безделию в Антоновке, возился с Данилкой и Юркой, ходил с ними в лес, а потом вдруг засел за рассказ «Дачакаўся». Это был подступ к теме трагической судьбы студента Клочкова. Потом пришло название — «Крывавы вір» («Кровавый омут»). Сам рассказ долго не давался. Начало переписывал несколько раз, зачеркивал написанное и начинал заново. Зато рассказ «Курская анамалія» написал всего за три дня. Возможно, дело было в том, что в первом случае над ним довлели реальные факты, регламентировали в определенной степени разработку сюжета. В «Курскай анамаліі» же реальным был только костяк замысла: голод­ный учитель идет в попы. Это позволяло шире использо­вать фантазию. Прототип героя рассказа был, к примеру, женат и имел даже двоих детей, но, чтобы заострить си­туацию и обогатить ее сатирическими красками, в рассказе автор сделал учителя холостяком: мужики ищут и находят ему жену...

Сдав все три рассказа курского цикла — «Дачакаўся», «Крывавы вір» и «Слуцкая анамалія» — в «Полымя», в руки самому Тишке Гартному, Константин Михайлович взялся за переработку «Сымона-музыкі». Все свободное от работы в педтехникуме и на педагогическом факультете БГУ время отдавал поэме. Работал, как всегда, страстно, не щадя себя. Переписывая первую часть, дополнял ее новыми вставками, лирическими отступлениями и песнями, причем всячески разнообразил ритмический рисунок. Сам автор чувствовал и понимал, что стабильность ритмики, на кото­рой строилась «Новая зямля», здесь не годится. Нужны большая раскованность, окрыленность, полет поэтической мысли, полифоничность, глубокий подтекст. Тут не обой­тись без стремительного действия, однако в то же время надо передать и некий итог раздумий над жизнью и чело­веческой судьбой художника, его нелегкой долей и высо­кими порывами. Во время работы над новым вариантом первой части возникла мысль посвятить поэму белорусской молодежи. Возникла не случайно. В последние годы, рабо­тая в педтехникуме и преподавая родной язык в универ­ситете, он имел возможность ближе познакомиться с хлопцами и девчатами, пришедшими в Минск из белорус­ской деревни, пришедшими, чтобы овладеть знаниями и нести их в народ. Это была молодежь, жадная до книги и живого белорусского слова. Каждый рвался выступать на сцене, петь в хоре. Юношеский пыл их сердец надо было направить на то, чтобы эти в большинстве своем чистые, с благородными стремлениями люди не только набрались знаний, но и поняли душою, что им на советский лад строить и развивать белорусскую национальную культуру.

Молодежь, падкая до всего нового, порою некритично воспринимала новые веяния, доводила их до абсурда. Под видом переоценки буржуазной культуры с «локомотива ис­тории» сбрасывались лучшие достижения русской и зарубежной классики» зачеркивались многие имена и произведения дооктябрьской белорусской литературы. Были камни и в его огород, причем особенно от завистников и бездарей доставалось поэме «Новая зямля». Будто бы образ Михала — это идеализация земли и мужика, а ритмика в поэме бедная, рифмы глагольные и т. д.

Словом, работа над «Сымонам-музыкай» шла в известном смысле с прицелом на молодежь. Хотелось многое пересмотреть, поднять действие на крылья романтики, сме­лой фантазии. Хотелось, чтобы в поэме органически сосед­ствовали реальная жизнь и мир сказки, чтобы она была про­низана лирическим дыханием. Перечитав новый вариант первой части, Константин Михайлович остался доволен. Мо­жет, не все получилось так, как хотелось и думалось, но в сравнении с первой редакцией заметно прибавилось экс­прессии, динамики, возвышенного раздумья. Окрыленный удачей, он сразу же, в один присест написал еще и вступ­ление к поэме:

Ад роднае зямлі, ад гоману бароў.

    Ад казак вечароў,

    Ад песень дудароў,

Ад светлых воблікаў закінутых дзяцей,

    Ад шолаху начэй,

    Ад тысячы начэй,

3 якіх аснована і выткана жыццё

I злучана быццё і небыццё,—

    Збіраўся скарб...

Вся зима с 1923 на 1924 год прошла в работе над «Сымонам-музыкай». Написать новую поэму, пожалуй, было бы легче, чем дорабатывать уже завершенную вещь.

Пусть и медленно, но дело двигалось вперед и прино­сило свои плоды. Уже к исходу зимы была закончена третья часть поэмы. Оставалось меньше половины. Можно было сделать передышку...

Пока шла доработка поэмы, параллельно вынашивалась и складывалась в голове повесть «У глыбі Палесся». И вот наступила пора несколько глав новой вещи закрепить на бумаге. Взялся — и уже надолго, счет шел на недели, рас­стался с поэмой.

Все бы хорошо, но в ту весну снова начал донимать желудок. Врачи, словно сговорившись, советовали одно: ехать на Кавказ, лучше всего в Кисловодск, пить там мине­ральные воды — сульфатные нарзаны, а по возможности и принять нарзанные ванны. Не хотелось, ох как не хоте­лось Константину Михайловичу укорачивать для себя бело­русское лето, но пришлось.

Прежде всего он позаботился об отдыхе и даче для жены и детей. Чтобы они не маялись жарким летом в городе, поехал в Колодищи и снял половину хаты у хороших зна­комых — Лагуновских. Место — лучше не надо: близко станция и боровой лесок, прямо на усадьбе колодец, хоро­ший сад. Еще через несколько дней сосед Русецкого — извозчик Александр Юха — отвез в Колодищи постельное, посуду и кое-что из мебели. Как только Константин Ми­хайлович отбудет на Кавказ, Мария Дмитриевна может сама ехать с сыновьями пригородным на дачу к Лагуновским...

Последние сборы, и вот уже Константин Михайлович едет в Москву, чтобы там получить путевку и уже из сто­лицы прямым ходом катить на Кавказ. В Москве тоже не обошлось без хлопот. В Центральной комиссии по улучше­нию быта ученых путевку выдали только после того, как обошел врачей, засвидетельствовавших, что он действитель­но нуждается в лечении и что у него нет никаких других хвороб, которые не позволили бы принимать ванны. А как, будучи в Москве, не заглянуть к шурину в Клязьму? Прав­да, кое в чем и повезло. Выходя как-то из здания белорус­ского постпредства, он увидел знакомую бороду редактора газеты «Беларуская вёска» Родиона Шукевича-Третьякова.

— Куда, дядька Колас? — спросил тот.

— Да вот только мне и не хватало: еду лечиться в Кис­ловодск.

— К чему ирония? Я так рад, что еду в Кисловодск да еще с таким попутчиком...

Натерпелся, ох как натерпелся за дорогу Константин Михайлович. Ни много ни мало, а пятьдесят часов тащил­ся поезд до Минеральных Вод, где предстояла пересадка. Поначалу ехалось неплохо, но после Ростова в вагоне стало нечем дышать. В Минеральных Водах долго ждали пригородного на Кисловодск. До санатория Константин Михайлович добрался поздно вечером, даже входные воро­та были уже на замке. Здесь, перед запертыми воротами, он рассчитался с извозчиком и попрощался с Шукевичем — тот поехал в свой санаторий.

Утомленный дорогой, Константин Михайлович уснул под монотонную музыку цикад...

В санатории Цекубу были все условия для лечения, отдыха и творческой работы ученых. Каждый получал отдельную комнату, медицинское обслуживание на высшем уровне, отменное диетическое питание. Вообще все складывалось как нельзя лучше, и работе Константина Михайловича, или, точнее сказать, его намерению придерживаться собственного распорядка дня, мешали только... процедуры.

Поначалу он аккуратно выполнял все назначения: в определенное время пил минеральную воду, глотал порошки и микстуры. Но желудок его после всех этих лекарств и процедур не пришел в норму, а взбунтовался еще хуже. Врачи объясняли это на свой лад: идет акклиматизация организма. Терпел, терпел он эту акклиматизацию и адап­тацию, а потом весь санаторный режим побоку и вернулся, насколько это было возможно, к своему домашнему рас­порядку, подчинив ему курортные выдумки, цена которым была, как он считал, ломаный грош в базарный день. Вста­вал рано, совершал прогулку по Крестовой горе (оттуда был виден как на ладони город в зелени садов), садился на часок-другой за стол, а после этого шел завтракать. Потом принимал лекарства, пил минеральную воду и опять сидел над поэмой. После обеда, если было не очень жарко, часа полтора-два ходил по городу или отправлялся на­вестить Шукевича. Поужинав, читал роман Рабиндраната Тагора «Крушение» или писал письма. Перед сном какое-то время расхаживал в парке взад-вперед по глухой тропоч­ке и в бездумье любовался небом.

Константин Михайлович впервые попал на Кавказ и никак не мог привыкнуть к тому, что здесь, как и в Румы­нии, очень уж быстро и внезапно наступает вечер. Едва успеет скрыться за горами солнце, как прямо на глазах все окутывает тьма. Небо становится сперва темно-синим, а потом черным-черным, и на нем густо высыпают крупные и яркие звезды. Впечатление такое, будто вечера и не было, а сразу легла ночь. Любил он эти необычные кавказские ночи. Что-то в них было романтическое, сказочное, даже волшебное. Впечатление сказочности и волшебства усили­валось еще и неумолчной музыкой цикад...

Однажды перед закатом из-за гор выползла темная дождевая туча и далекие раскаты грома прокатились по округе. Еще быстрее, чем обычно, стемнело, и от отблесков молний на черном небосводе казалось, что за близкой грядою гор вырос еще один более отдаленный и более вы­сокий гребень вершин, заслонивший полнеба. Константин Михайлович долго любовался ночной грозою в горах. Мол­нии одна за другой полосовали небо, а раскаты грома сли­вались в сплошной далекий, какой-то спокойный и даже добродушный гул.

Забросив в конце концов все нужные и ненужные про­цедуры, он сидел над поэмой «Сымон-музыка» — сидел изо дня в день, подолгу и, надо сказать, не без успеха. Прав­да, в иной день писалось легко и споро, в другой — труд­нее и меньше, какой-то эпизод самому нравился, какой-то хотелось до бесконечности править и переписывать, но дело шло, и это было самым главным и радостным.

Хуже, когда вдруг накатывала знакомая изнуряющая тоска, возвращалась старая «хвэбра», как он называл свою хворь, ныл, а то и остро болел живот — в такие минуты хотелось бросить к чертям собачьим ненужное и пустое лечение. Хотелось скорее домой, к жене и детям, в лес,— может быть, там уже пошли лисички или маслята. В таком состоянии не писалось, а если не было мочи и читать, то он, чтобы отогнать тоску и развеяться, ехал пригородным в Ессентуки или на какую-нибудь экскурсию. На людях, в хлопотне и суматохе, хандра вроде бы отступала.

Не сказать, чтобы каждый день тут походил на другой, но известное однообразие в санаторном житье-бытье, ко­нечно, имелось. Донимала и жара. В иные дни температура доходила до 45° тепла, и тогда Константин Михайлович вспоминал, как минувшим летом он по два, а то и по три раза в день купался в Случи...

Отдавшись своему занятию, он компаний ни с кем не за­водил, о том, что делает, не распространялся, а тишком да помаленьку гнал и гнал свою борозду и уже кончал «пере­сыпать» пятую часть поэмы. Только старый, но живой, как ртуть, москвич Шатерников, работавший научным сотруд­ником в Румянцевском музее и влюбленный в поэзию Блока, от кого-то узнал, что его сосед по столу — извест­ный белорусский поэт Якуб Колас. Ему Константин Ми­хайлович читал кое-какие главы «Новай зямлі» и даже переписал на память начало «Зімы ў Парэччы». Поэта удивило и порадовало, что этот старый русский интеллигент быстро и легко овладел белорусским языком, хорошо чувствовал и даже смаковал живое народное слово. Шатер­ников не удержался и рассказал о Якубе Коласе и его поэме знакомым москвичам.

Ученые — литераторы и нелитераторы,— отдыхавшие в санатории Центральной комиссии по улучшению быта ученых (так расшифровывалось название — Цекубу) стали наседать на Константина Михайловича: почитай да почитай.

«Что это в нем: скромность или гордыня?» — гадали некоторые, услышав вежливый отказ.

Его же беспокоило, поймут ли слушатели-россияне бе­лорусский язык, не разрушится ли в бесконечных поясне­ниях сюжетная целостность вещи. Лучше, если на то пошло, прочесть рассказ — небольшой, но по возможности яркий, и чтобы в нем было что-нибудь комичное, юмористиче­ские или сатирические страницы. Это лучше воспринимается на слух... Прикидывал он, прикидывал и пришел к мысли, что больше всего подойдет для такой аудитории «Курская анамалія».