— И Якуба Коласа,— подсказал кто-то из учителей.

Слушатели жадно ловили каждое слово лектора, многие записывали. Константин Михайлович от вступительной беседы незаметно перешел к методическим выкладкам и советам. Это были не сухие теоретические построения, не плоская дидактика — из разговора, насыщенного яркими примерами, сами собой вытекали нужные выводы.

Видя, как заинтересованно его слушают, окрыленный успехом, он развивал мысль уверенно и легко, остро и смело. Без всяких усилий, кажется, находилась точная аргумента­ция, находились и доказательные факты, ссылки на при­знанных классиков педагогической науки: Ушинского, Водо­возова, Тихомирова, Фортунатова.

Уже уверенный, что лекция удалась, что все идет по за­думанному плану, Константин Михайлович наблюдал за по­жилым учителем, сидевшим во втором ряду, сразу за жен­щинами. Было тому за пятьдесят, седина на висках, на аккуратно выбритом лице выделяются небольшие усики. Еще только начав лекцию, он прочел в глазах этого человека настороженность и даже неприязнь. Что ж, бывает и такое! Когда же Константин Михайлович говорил о прошлом шко­лы, о том, как старательно изгоняли из нее родное слово, усатый недовольно расстегнул верхние пуговицы в рубашке военного покроя. В дальнейшем на его лице нельзя было прочесть ничего определенного: ни одобрения, ни про­теста. Словно окаменел человек. Заканчивая вступитель­ную часть лекции, Константин Михайлович напомнил известные купаловские строки:

Падымайся з нізін, сакаліна сям’я,

    Над крыжамі бацькоў, над нягодамі;

Занімай, Беларусь маладая мая,

    Свой пачэсны пасад між народам!!..

И тут произошло нечто неожиданное: Константин Михайлович увидел, что усатый записывает купаловскую строфу. Значит, дошло и до него, проняло, разбудило! Еще минут через десять усатый уже с интересом смотрел на Якуба Коласа, а в глазах его, как и у многих учителей светились благодарность и понимание.

В перерыве учителя обступили Константина Михайло­вича, задавали вопросы, просили почитать «Новую зямлю» или что-нибудь из рассказов.

— Почитаю поэму, прочту новые стихотворения и рас­сказы,— отвечал он.— Весь месяц у нас еще, братцы, впе­реди...

В тот же день, на следующем уроке, Константин Михай­лович провел диктант, текст взял из своей повести «У палескай глушы», из третьей главы, начинавшейся словами: «Дарога ўвесь час ішла лесам...» Его приятно удивило и об­радовало то, что из 70 человек, тетради которых он успел проверить вечером, плохо написали только двое, остальные на «хорошо» и «удовлетворительно», а четверо вообще без единой ошибки.

Как начались занятия на курсах в хорошем рабочем ритме, так пошло дело и дальше. Слушатели, правда, на­поминали насчет поэмы, просили почитать, но на занятиях выкроить времени не удавалось: программа по грамматике и методике была довольно обширной и насыщенной. По­этому пришлось чтение «Новай зямлі» устраивать вечером, после занятий. Константин Михайлович договорился с за­ведующим курсами и однажды объявил учителям:

— Кто хочет послушать поэму, милости прошу, в во­семь вечера начну сегодня читать... Явка добровольная.

Но послушать Якуба Коласа собрались почти все слу­шатели, пришли также слуцкие учителя, несколько слу­жащих местных учреждений. Константин Михайлович сде­лал кратенькое вступление, сказал, что в основу поэмы положены реальные факты и фигурируют в ней реальные люди, но он хотел не просто изложить хронику жизни своих близких, а показать стремление крестьянина обзавестись собственной землей, показать белорусский народный быт на широком живописном фоне природы. После этого улыбнулся, разгладил усы, взял книгу и глуховатым голосом начал:

Мой родны кут, як ты мне мілы!..

Забыць цябе не маю сілы!

В зале царила тишина, все напряженно слушали поэта. Он обвел слушателей взглядом, перевел дух и продолжал:

Каля пасады лесніковай

Цягнуўся гожаю падковай

Стары, высокі лес цяністы...

Константин Михайлович учитывал, что начало поэмы наименее выигрышно для чтения вслух, это только запев, знакомство с основными героями, экскурс в их прошлое, но по тому, как воспринимал зал отдельные места и эпизоды, можно было заключить, что учителя хорошо понимают его поэтический замысел. Были аплодисменты, дружные взрывы смеха, были восторженные выкрики: «Здорово!», «Святая правда!» Да в общем-то иначе и быть не могло: абсолютное большинство сидящих в зале вышло из белорусской дерев­ни, народная жизнь и крестьянский труд описанные в поэме, были им дороги, близки и понятны.

Назавтра собралось еще больше народу. Пришло уже много местных жителей, преимущественно из числа интел­лигенции. Им хотелось увидеть и послушать «живого» пи­сателя, «самого» Якуба Коласа. На этот раз сидели не только на подоконниках — стояли в проходе и у дверей. Настоящий триумф был связан с главой «Дзядзька-кухар». Все просили повторить. Вторую половину главы, со строк «Я помню дзень той. Вечарэла...», пришлось прочесть еще раз.

Очередное чтение состоялось через два-три дня на вече­ре, организованном руководством курсов. Программа вече­ра была обширна: доклад о текущем моменте, декламация стихов, потом Константин Михайлович прочел две самые большие главы поэмы — «Сесія» и «Падгляд пчол». После этого слушатели должны были показать самодеятельный спектакль, но что-то у них не ладилось, и заведующий курсами попросил Константина Михайловича заполнить затянувшуюся паузу.

— Пока наши артисты готовятся, прошу задавать мне вопросы,— вышел он на сцену.— Можно по поэме, можно и другие... Можно в устной форме, можно и в письменной. Кто как хочет...

Вопросов ждать не пришлось.

— Был ли у Ядвиси, героини вашей повести «У палескай глушы», реальный прототип?

— Был, и звали ее Ядвися. Действительно красивая девушка. Но герой повести ее любил, а она его, к сожалению, нет. Что там какой-то сельский учитель...

— Потому что не знала, кем вы станете,— бросила реплику одна из женщин.

Константин Михайлович отвечал на вопросы в стремительном темпе, с шутками. Это, по-видимому, вызвало вопросы и иного рода:

— Какая разница, на ваш взгляд, между дружбой и любовью?

— Французская пословица гласит, что дружба — та же любовь, но лишенная крыльев.

В это время учительница с первого ряда подала целую стопку вопросов в письменной форме.

— Посмотрим, чем интересуются наши учителя, будучи в Слуцке на курсах,— улыбнулся Константин Михайлович и взял первую записку.— Ого! — покачал он головой и про­чел: — «Расскажите, пожалуйста, какой-нибудь забавный анекдот или вообще что-нибудь о том, как появилась на свете женщина». Что ж, расскажу вам индийскую притчу, как появились на свете и женщина, и мужчина.

В нардоме стало тихо-тихо.

— Ходил бог по земле, насобирал букет красивых цве­тов и сотворил из них девушку...

Начало притчи вызвало громкие аплодисменты жен­ской части аудитории.

— Ходила эта девушка по земле, ходила, стало ей скучно, пришла она к богу и говорит: «Сделай, пожалуйста, всемогущий, так, чтобы мне веселее было на свете». Почесал бог потылицу, подумал и говорит: «Вот тебе соловей, пусть поет песни и веселит тебя». Слушает девушка соловьиные песни день, слушает другой, а на третий приходит и говорит богу: «Что мне соловей?! Пусть кто-нибудь ластится ко мне». Подумал бог и сотворил собаку. Собака бегала вокруг девушки, заглядывала ей в глаза, услужливо виляла хво­стом. Но через три дня девушка снова пришла к богу: «Мне страшно одной». Подумал, подумал бог и сотворил льва: пускай он охраняет девушку. Но назавтра пришла девушка в боговы хоромы и плачет: «Сотвори мне, боже, такое су­щество, чтобы обладало силой льва, пело мне песни, как соловей, ластилось ко мне, как собака, и вдобавок ко всему этому еще прислуживало мне». Долго-долго думал бог, при­кидывал так и этак. И создал... мужчину.

На этот раз хлопали и мужчины, и женщины...

Назавтра Константин Михайлович сразу после лекций пошел на Монастырщину, где река Случь в оторочке лозняка живописно подступала к городским огородам. Тут и тенек, и песчаный берег, и теплая вода...

Всю неделю денечки стояли славные. В самый полдень было жарко, даже пекло́, как недоброй памяти летом 1920 года в Яковлевке. Но здесь, в Слуцке, чаще набегал свежий ветерок, в воздухе было больше влажности, время от времени прокатывались теплые летние грозы.

Когда солнце стало клониться к закату, Константин Михайлович направился в Новый Двор, где жил Алесь Сенкевич с семьей.

Верстах в четырех-пяти от Слуцка стояло в тихом месте, в стороне от дороги, небольшое панское имение Новый Двор. Вокруг него большой сад, в саду три пруда, за садом спокойно и тихо течет Случь. Речушка по сравнению с Не­маном неглубокая, но дно у нее чистое, песчаное, как и у Не­мана. Купайся себе вволю, сколько душе угодно...

Дом строился толково и со вкусом: комнаты простор­ные, окна большие, закрой ставни — и на тебе холодок, кухня вынесена в отдельную пристройку. От шоссе к усадь­бе ведет длинная аллея, на высоких деревьях три аистиных гнезда. Степенно и домовито перекликаются-клекочут аисты, озирая с высоты луговые просторы, на которых хло­почут косари, а кое-где и женщины с граблями.

— Дядя Колас идет! Дядя Колас! — первыми заметили гостя сыновья Сенкевича Антон и Георгий.

Заслышав детский крик, вышла на крыльцо и Анна Георгиевна — жена Сенкевича, а потом и сам глава дома.

— Константин Михайлович, вы сами не знаете, какой вы молодчина,— сказала, поздоровавшись, Анна Георгиев­на.— У меня обед готов.

— Мы думали, хоть в заслонку бей — зови его,— вста­вил и свое слово Бас.

— А он тут как тут, легок на помине. Это у меня нюх такой — никогда не подведет. Носом чую, что в Новом Дворе славный обед ждет...

Через несколько минут расторопная Анна Георгиевна поставила на стол миску молодой разваристой картошки, одну сковороду с крестьянской колбасой, вторую с яичницей на сале, тарелку малосольных огурцов, соблазнительно пахнущих чесноком и укропом. Крестьянская колбаса с кар­тошкой и огурцами издавна была любимым блюдом Кон­стантина Михайловича. Как и верещака с гречневыми блинами Когда они вместе отдыхали в Сёмкове, Сенкевичи не раз бывали в гостях у Мицкевичей и Анна Георгиевна видела, чем Мария Дмитриевна угождала мужу.

У мужчин между тем шел заинтересованный разгов о курсах, о преподавательском составе, об отношении слушателей к родному языку.

— Хорошо кто-то в Наркомпросе сделал, что прислал тебя, Кастусь, на курсы, — рассуждал Сенкевич.— Якуб Колас сам по себе уже большой авторитет для препода­вателя белорусского языка, а тут еще учитель из его уст слы­шит «Новую зямлю». Ты, брате, может, и сам еще не по­нимаешь, что за вещь ты написал. Классическую вещь... Потому всё, что на курсах есть белорусского, держится пожалуй, на твоих плечах, на твоем авторитете, на твоей поэме. Каждая твоя лекция, каждая читка «Новай зямлі» это триумф...

— Ели так, — подхватил Константин Михайлович,— то помогай и ты, Бас. Начни и ты, брат, преподавать исто­рию революционного движения по-белорусски. Я помогу тебе перенести лекции на белорусский язык. Идет?

— Идет.

— Лучше бы вы, хлопцы,— вмешалась Анна Георгиев­на, поговорили о девушках, о своих слушательницах. А то все о делах да о делах...

— А что скажет моя славная и милая женушка, если узнает, что ее Костик не только пялится на курсанток во время лекций, но и говорит о них за обедом?

— А откуда она узнает?

— Откуда? — не стерпел Бас.— А для чего существует женская солидарность? Все женщины стонут, что замужем-де худо, а как наступают на холостяка, чтобы набросить ему на шею петлю и затащить в загс... Вот и ты поедешь, доро­гая, в Минск и выложишь все Марии Дмитриевне...

— Не знала, что мой муж так нехорошо думает о своей жене,— отбивалась Анна Георгиевна.

Гостю приходилось в том же шутливом тоне мирить хо­зяина с хозяйкой...

Чем дольше встречался Константин Михайлович с учителями, чем больше рос счет прочитанных им лекций по грамматике и методике родного языка, чем больше давал контрольных заданий и, как тогда говорили, «пісоўных» работ, а также чем дальше читал поэму, тем больше слу­шатели и слушательницы тянулись к своему требователь­ному лектору. Обступали его в перерывах, расспрашивали, задавали вопросы по теме лекции или же интересовались, сколько лет его детям, живы ли мать и дядька Антось. После занятий приглашали к себе в гости или провожали в Новый Двор. По дороге Константин Михайлович шутил, рассказывал разные забавные истории из школьной жиз­ни. Особенно часто сопровождали его в Новый Двор Иван Протасевич, Андрей Барановский, Юрка Листопад. Это были подготовленные и серьезные учителя, они не просто хорошо, а даже в тонкостях знали белорусский язык и сами вели практические занятия в группах, чем из­рядно помогали Константину Михайловичу. Короче говоря, занятия на слуцких уездных политико-педагогических курсах во второй половине июля шли легко и успешно.

Чем дальше, тем с большим успехом, с триумфом, как говорил Бас, проходили чтения поэмы «Новая зямля». Ко­нечно, учителям особенно пришлись по душе главы «Дарэктар» и «Начаткі». В этом не было ничего удивительного: они были написаны на таком памятном и близком каждому учителю материале, что невольно брали за живое.

Горячий отклик вызвало и начало XVI главы «Вечарамі». Особенно то место, где шла речь о родном наднеманском крае, оставшемся по ту сторону границы. В простые, ще­мящие строки автор вложил всю боль и всю горечь исстра­давшегося сердца, которое никак не может смириться с тем, что автору закрыта дорога туда, где живут его родные и близкие, прежде всего — мать:

Я моцна-моцна звязан з вамі,

Малюнкі роднае краіны!..

Поэта согрело и обрадовало то, что слушатели понимали его состояние, его тоску по родным местам. Хорошо при­няли учителя и лирическое вступление к главе «Зіма ў Парэччы», написанной когда-то в Липовце. Там тоже были тоска, горечь, вызванные разлукой с белорусским краем, стремление поскорее возвратиться с Курщины, где «дзён галодных і халодных пражыў нямала».