Между делом написались «Новы ляснічы», «На панскай службе», а потом, когда взялся за главу «Падгляд пчол», почему-то дал себе волю и размахнулся вовсю: глава получилась вдвое больше прежних — целые 632 стро­ки. Речь шла о совместных, артельных, что ли, пчелах, о дележе меда под осень, когда в Альбути собиралась родня и устраивалось большое застолье. Такие события надолго врезались в детскую память непривычным для заброшенной лесничовки многолюдьем. Вот где было разговоров, смеху, песен, мужчины, подвыпив, даже пускались в пляс. В такие дни и дети не оставались внакладе: гостинцев и всяких сластей им перепадало вволю.

Константин Михайлович витает мыслями в далекой и незабвенной стране детства, видит дорогих и любимых людей: отца, мать, дядьку Антося, братьев и сестер. Кажется, недавно все было, а смотри-ка, сколько утекло времени. Мало того что многих уже нет на свете,— живые тоже сегодня недосягаемы, с ними не встретишься, не погово­ришь. Миколаевщина — в Польше! Трудно поверить, но это, как ни горько, реальность!..

Когда-то там, на Курщине, он мечтал, как обоснуется в Минске, будет часто заглядывать в Смольню, где живут братья — Владик с Юзиком. Особенно осенью, когда вы­сыпают темноголовые крепыши-боровики в Паласенском лесу. Мать, думалось, он возьмет к себе, в Минск, пусть до­живает век у него, отдохнет от трудов и забот. А видишь, как оно сложилось. Нежданно-негаданно по Рижскому до­говору граница располовинила Беларусь надвое и Миколаевщина оказалась по ту сторону. Как же там мама живет-мается? Не так давно было письмо от младшего брата Михася. Но он очень скупо делится новостями.

Чтобы прогнать невеселые думы, Константин Михайло­вич принимается за описание того, как потчевали гостей в их лесничовке:

Садзяцца госці, ды не зразу,

За стол не лезуць для паказу,

Бо так шляхетнасць вымагае.

Ідзе тут спрэчка немалая,

Калі пачнуць тут адмаўляцца:

— Сядай, Язэп! — Няхай садзяцца,

А я прыткнуся потым з краю.

— Ах, вось дзіўны!..— Ну, ну, сядаю!

О, хозяйке и хозяину надо было проявить немало такта, заботы и внимания, чтобы все гости остались довольны, что­бы не судачили потом о Мицкевичах: «Стол полон, а чтоб уговорить, так нет». Правила требовали принуждения. Отец и мать владели этим искусством: умели угодить каждому гостю, знали, с кем о чем и как говорить, кого и как угощать.

Вдруг Константин Михайлович вспомнил, что вчера в Наркомпросе виделся с Янкой Купалой. Тот расспрашивал, как живется и работается, приглашал на воскресенье в гости:

— Купил на Комаровке отменную ветчину, а мать из Окопов привезет в субботу колбасы и сыр...

Вспомнив вчерашний разговор, Константин Михайлович усмехнулся, подумал минуту и написал:

Мой мілы Янка, мой Купала!

У агульны вір нас доля ўгнала.

Чаму ж, чаму часінай тою

Мы не спаткаліся з табою,

Каб стол сялянскага банкету

Развесяліў душу паэту?

Над поэмой «Новая зямля» Якуб Колас работал всю позднюю осень и успел написать еще четыре главы. Когда снег расстелил во дворе пана Русецкого белым-белый ковер, а в квартире Мицкевичей собралось большое за­столье, чтобы встретить новый, 1922 год, хозяин поздравил гостей с праздником и сказал:

— Новый год несет новое счастье, новую весну, новые радости. Я меряю такой меркой: дождался нового года — считай, и весна на пороге.

Гуляй, зіма, твая часіна!

Ды скора будзе палавіна,

А там цяплом табе павее;

А ўдзень і сонейка прыгрэе!..

Вясны душа твая жадае,

I ў сэрцы радасць расцвітае...

Зиму и весну сидел он над поэмой. Писалась она, как всегда, легко, с настроением. До чего же это славно, когда получается то, чего жаждут душа и сердце. Просто, искрен­не, внятно. И главное — есть тут великая сермяжная правда белорусской деревенской жизни. Сам он отлично по­нимает, что, излагая хронику их альбутского бытия, надо прежде всего раскрыть душу белорусского селянина, его любовь к земле, к труду, показать богатство и красу наднеманского края. Именно тогда написались главы «Панская пацеха», «Вялікдзень», «Сесія», «Начаткі», «Воўк», «Летнім часам» и «Агляд зямлі» — всего около пяти тысяч строк, добрая половина поэмы. Надо, надо скорее закан­чивать!

Были и другие заботы. Сначала пришла корректура сборника «Водгулле». Набирал его кто-то из рук вон: то ли совсем не знал белорусского, то ли вообще какой-то грамо­тей в кавычках. Потом — третий номер журнала «Вольны сцяг», где печатались главы из «Сымона-музыкі». Зашел разговор о собрании сочинений Якуба Коласа и поэтиче­ском сборнике «3 віру жыцця» («Из водоворота жизни»). И наконец в шестом номере «Вольнага сцяга» появилось начало повести «У палескай глушы». Редакция просила дать в ближайшее время ее продолжение.

Перед самым Новым годом из Белгосиздата пришло письмо: вышли «Казкі жыцця» и он может получить гоно­рар. Очень кстати перед праздниками! Тем более что в связи с созданием Института белорусской культуры и новыми ставками третий месяц не выдавали зарплату..

«Падымайся з нізін, сакаліна сям’я...»

Признаться, Константину Михайловичу не очень-то хотелось ехать в Слуцк, целый месяц отдавать работе на учи­тельских курсах. И какой месяц! Июль — самая теплынь, зенит лета на Беларуси. Вместо того чтобы отдыхать, ку­паться и греться на солнце в Антоновке, где он снял «хату» для Марии Дмитриевны с мальчиками.

Правда, ситуация сложилась такая, что отказаться было неловко. Еще в прошлом году ему предлагали поехать в Слуцк с курсом лекций, но он выговорил себе отсрочку на год: не мог обмануть близких, которым было обещано, что этим летом они все вместе отдыхают в Сёмкове. В Нарком­просе уступили, но взяли с него слово, что с нового учебного года он будет вести методику родного языка в Минском педтехникуме.

В Сёмкове, в бывшем панском имении, приволье и бла­годать: рядом тихая речушка Вяча, на ней романтическая, хранящая аромат старины водяная мельничка, за нею — сосновый лес с боровиками. Здесь же отдыхал с женой и детьми земляк и давнишний семинарский друг Алесь Сенкевич. Тот самый Садовый, он же Бас, который после учительского съезда, чтобы не маяться на жестких нарах в минской тюрьме, сбежал в Америку, получил там выс­шее медицинское образование и с ним вернулся. Возвра­щался он, кстати, через Владивосток, попал там, на Дальнем Востоке, в партизаны и воевал в отряде прославленного Сергея Лазо. Немного позже приехал Никифор Янков­ский, тоже участник съезда и тоже побывавший в Америке. Сколько было воспоминаний, разговоров про общих зна­комых, смеху, походов в лес.

Но сразу после летнего отдыха довелось Константину Михайловичу откуковать пять недель в бывшей земской больнице: лечил язву желудка. Тогда и бросил курить. Это, возможно, помогло больше, чем все хваленые и испытанные лекарства...

Были и сейчас, летом 1923-го, опасения, как бы не разболелась снова язва там, в Слуцке, на столовских хар­чах. Его строптивый и переборчивый желудок привык к домашней пище, которую готовили заботливые и умелые руки Марии Дмитриевны.

Но не станешь же отказываться во второй раз.

Впрочем, были и соображения, в силу которых Кон­стантин Михайлович дал согласие поехать на курсы.

Немаловажно было то, что курсы ставили целью помочь учителям всех рангов в овладении белорусским языком и методикой его преподавания. Никто из них, начиная с тех, у кого была за плечами только семинария, и кончая теми, кто учился в университете, не изучал прежде белорусского языка. В то же время почти все учителя Слутчины по-своему в совершенстве знали его, главным образом местный диа­лект, когда-то выписывали и читали «Нашу ніву», у многих в домашних библиотеках были книги Франтишека Богуше­вича, Янки Купалы и Якуба Коласа. Оставалось подкрепить эти практические знания началами научной грамматики, вооружить учителей методикой преподавания. Мог ли он, Якуб Колас, опытный педагог, известный белорусский писа­тель, остаться в стороне от столь важного и почетного дела? Он ведь по-прежнему считал себя прежде всего учителем, а уж потом поэтом и прозаиком. Не случайно когда-то, получая назначение на работу в Липовец и отвечая в связи с этим на вопросы анкеты, написал даже следующее: «Помимо учительского дела иной специальности не имею».

Двадцать лет, считай, отдано школе. Даже когда сидел три года в тюремном замке, он чувствовал себя учителем и очень огорчался, что оторван от любимого дела.

Теперь же каких-нибудь лет двадцать или сколько там осталось надо послужить литературе. Не будет большого греха, если учительское дело отступит в его жизни на второй план. Но свой опыт, свои познания в родном языке он должен, разумеется, передать тем, кто трудится сегодня в белорусской школе, кто учит детей любить родное слово.

Была еще одна причина. Захватив с собою сигнальный экземпляр «Новай зямлі», он хотел почитать слушателям курсов некоторые главы поэмы, чтобы услышать от требовательных и искушенных знатоков литературы объективное мнение о своем произведении. Что учителя скажут, как оценят?

На курсы в Слуцк ехал и Алесь Сенкевич. Ехал не один, а с женой и детьми, которые собрались там отдыхать.

— Берем тебя, Кастусь, на столование в Слуцке,— по­обещал земляк Константину Михайловичу.— Имей это в виду.

Ехалось на этот раз быстрее и проще. Сел в Минске в 12 часов и ровно через сутки был на месте. В дороге была возможность читать, а насчет того, чтобы перекусить, поза­ботилась Мария Дмитриевна — дала с собою плотно наби­тую сумку.

Два года назад, когда ехал в тот же Слуцк с Язепом Дылой, в Осиповичах застряли на двое суток. Довелось про­сить владельца заезжего дома, чтобы принял на свой харч: они ехали в богатый, сытый город и никаких припасов с собою не взяли, рассчитывая к вечеру быть на месте. Благо ехали вдвоем, было с кем и о чем поговорить. А дядька Язеп поговорить умел и любил, особенно о театре и о своем родном Слуцке, где он родился и учился, где у него было много знакомых, в том числе учителей.

За два года многое изменилось не только в расписании поездов. Из Минска теперь регулярно ходил состав. Правда, сборный, из пассажирских и товарных вагонов, но ветер не продувал насквозь через разбитые окна. Обновленными выглядели тихие маленькие станции и разъезды: Дараганово, Старые Дороги, Верхутино, Уречье, а на плодородных полях Слутчины вовсю наливались хлеба.

Переменился за два года и Слуцк. Еще больше зазеле­нел, похорошел. На центральной улице в тот его приезд бро­салось в глаза множество наполовину обгоревших, а то и вовсе сухих деревьев. Теперь на месте пожарищ стояли новые дома либо зеленели огороды, а сухие липы и клены пошли на дрова.

В среду Константин Михайлович проснулся рано. В ком­нате было душно, гудели мухи, но не спалось еще и потому, что сегодня на курсах у него первые лекции. От запева, от вступительной лекции зависит многое. Когда-то в Люсине, в Пинковичах он всегда к первым занятиям готовился с особым старанием. Надо уметь подойти к ребенку, заинте­ресовать его, сделать так, чтобы в школу он шел сам с охотой, а не по принуждению.

Сегодня у него необычные ученики. Сегодня ему высту­пать перед учителями, ждущими от него, от Якуба Коласа, какого-то особого слова, ярких, интересных и содержательных лекций. Среди слушателей будут давние и добрые знакомые, прежние его коллеги, но больше будет тех, только слышали о нем, но никогда не видели и с волнением ждут встречи с ним, известным писателем. Надо оправдавдать их надежды, открыто и просто высказать то, что у него на душе, что его заботит и радует.

Готовясь к вступительному слову перед учениками в начале занятий, он никогда не делал никаких записей. На этот раз, учитывая состав слушателей, не только набросал текст, но и несколько раз его переписывал, шлифовал, пра­вил. Хотелось, чтобы мысль развивалась логично и последо­вательно, чтобы выступление получилось глубоким и содер­жательным, но лаконичным. Разумеется, он не собирался читать готовый текст, листки будут лежать в кармане, но в голове у него будет стройный план — что и как сказать «Эх ты! — посмеивался над собой.— К чему такая трево­га? Все будет как нельзя лучше».

И впрямь, прошло все просто и хорошо. Когда он по­казался в актовом зале бывшей Кальвинской гимназии, учителя и учительницы встали и громкими аплодисментами приветствовали его. Признаться, он не ждал такой теплой встречи, был смущен, потом улыбнулся и обвел зал взгля­дом. Народу много. В большинстве мужчины его лет, лишь человек десять постарше, таких, кому за пятьдесят. Почему-то впереди и только справа сидели женщины, их было не очень много, наверное, десятка три. Все слушатели, в том числе и женщины, одеты простенько и легко, по-летнему (за раскрытыми окнами яркое солнце и прямо-таки кур­ская жара). Лишь несколько мужчин, из тех, которые постарше, в пиджаках и при галстуках. Приветливо и ра­достно улыбаются знакомые учительницы. Фамилий их он не помнит, но знает, что вот та смуглая, с косами — Мария, а светлая, со стрижкой — Людмила. Были они здесь, в Слуцке, на учительских курсах в позапрошлом году, тогда и завязались первые беглые знакомства.

Выждав, пока слушатели усядутся и успокоятся, Кон­стантин Михайлович спокойно и уверенно начал:

— Дорогие товарищи! Дорогие мои коллеги!..

Говорил о высоком предназначении школы, о роли учителя в общественной жизни в это трудное и ответственное, но одновременно и радостное время, когда совет­ская страна после великих социальных перемен перестраи­вает школьное дело по-новому. Наконец получил право гражданства родной язык белорусов, как равный пришел он в школу. Перед преподавателем белорусского языка стоит нелегкая задача — овладеть грамматикой и методи­кой его преподавания. Мало учебников, нет основательных словарей, многие моменты грамматики и правописания еще не получили должной научной разработки. Поэтому успех преподавания родного языка зависит сейчас прежде всего от умения и заинтересованности самого учителя, от влюб­ленности его в дело, от тонкого чувства слова, от способ­ности показать силу, красоту и языковое богатство лучших белорусских произведений. Он привел начальные строки из купаловского «Кургана», прочел строфу из его проникно­венной элегии «Я ад вас далёка...», призвал на память стихотворения Максима Богдановича, Тетки...