Постепенно обживали новую квартиру, привыкали к но­вому месту, знакомились с людьми, жившими во дворе пана Русецкого.

В этом впереди шла Мария Дмитриевна. Через неделю-другую по приезде она уже знала всех женщин-соседок и очень скоро стала среди них своим человеком. Соседки часто приходили к «тетке Марусе» за советом, как вы­кроить платье, если не хватает ситца одной расцветки, что сделать, чтобы подошли пироги, если нет дрожжей... Мария Дмитриевна оставалась самой собой: умела, как когда-то в Яковлевке, поговорить с женщинами душевно и просто, без высокомерия.

Рос круг знакомых и у Константина Михайловича. Во­зобновлялись старые знакомства, возникали новые.

Однажды пожаловал в гости давнишний приятель и друг Викентий Филиппович с женою. Тот самый, что сидел с Кастусем за одной партой в семинарии, а позже работал в Лунинецкой школе и осенью 1911 года вызвал его, безра­ботного учителя, только что вышедшего из тюрьмы, чтобы уступить своих учеников, которым был нужен репетитор. Такая вот встреча. Не обошлось без незаменимых: «А помнишь?», «А ты помнишь?»

На комиссии по приему оперетты «На Купалье» в Академическом театре познакомился с ее авторами — композитором Владимиром Теравским и молодым поэтом Михасем Чаротом.

Как-то пошел на Конский рынок купить хлопцам клетку со щеглом. Вдруг навстречу чем-то очень знакомый человек, смотрит внимательно, а потом весело усмехается:

— Не узнаешь?

— Ничипор?! А чтоб ты здоров был!

С Никифором Янковским они не виделись со дня учи­тельского съезда. Пятнадцать лет прошло. Было о чем пого­ворить...

Некоторые знакомства завязывались самым неожидан­ным и необычным образом. Пошел Константин Михайлович однажды на тот же Конский рынок — купить воз дров. Но ему не везло. Стоят всего три воза. На одном трухлявая ольха, на втором сырая сосна, на третьем то, что нужно,— сухая береза, да цена уж больно кусачая. Долго топтался у ворот: а ну еще кто-нибудь покажется? Не тут-то было. Надо собираться домой. В другой раз придет пораньше...

Вдруг неподалеку раздался отчаянный вопль:

— А людцы мои, а дороженькие! А что я таточке скажу?!

Константин Михайлович подошел ближе. Чернявая дев­чушка в старом, дыра на дыре, пальто с подвернутыми рукавами заходилась в слезах. Вокруг собирались любо­пытные:

— Что? Что случилось?

— Деньги украли...

Он взял девочку за руку и отвел в сторону.

— Дяденька миленький! Дяденька дороженький! — не унималась та.— Тата дали двести рублей и послали меня, чтобы купила себе пальто. А я, раззява, купила...

Константин Михайлович полез в карман, отсчитал две­сти рублей:

— Иди покупай!

Девочка, не веря себе, взяла деньги, отбежала немного, потом возвратилась, догнала Константина Михайловича:

— Скажите, дяденька, будьте добры, ваш адрес... И еще скажите, что вам привезти за это...

Прошло недели три. Как-то уже с первыми заморозками вышел Константин Михайлович по воду, накачал одно ведро, взялся за второе, глядь: въезжает во двор подвода, груженная колотыми березовыми дровами. За возом идут высокий мужчина в длинном старом полушубке и та самая чернявая девчушка...

«Из водоворота жизни»

Наконец есть хлеб на столе, есть кое-что и к хлебу. Может, не так густо, как хотелось бы, но есть... После зим­ней и особо памятной весенней голодухи в Яковлевке, когда даже дети перед отъездом два месяца не видели хлеба, здесь, в Минске, жить было можно...

В сенях на самодельных полках набирали вкус варенья, над которыми все лето колдовали Мария Дмитриев» Мария Тимофеевна. В стеклянных баночках, горшочках, просто в крынках стояли клубника, вишня, малина, брусника, слива. Одна полочка была в запасе: Константин Михайлович с шурином Александром Дмитриевичем обещали за­полнить ее грибами. Если не боровиками (неизвестно, гриб­ная ли выдастся осень), то опятами, маслятами или зелен­ками. Для этого были куплены на рынке два бочонка.

Не пустовал и сарай. В выгородке по-прежнему стояли козы. Из своего закутка подавал голос изрядный кабан­чик. По двору расхаживала пара кур, предводительствуемая форсистым петухом.

Прошло всего три месяца, как Мицкевичи возвратились с Курщины, а уже все члены семьи приметно ожили. Пожа­луй, особенно это было заметно на детях: у Данилки и Юрки округлились и порозовели щеки. Они весь день играли во дворе с соседскими ребятами, их было не дозваться домой, зато ели и спали оба — лучше не надо. Помолодела и повеселела Мария Дмитриевна. Только сейчас она по-настоящему оправилась от прошлогодней болезни, пришла в себя. Ей как-никак было всего тридцать: самый расцвет женской силы и красоты.

Пошел на поправку и сам хозяин. Почти каждое утро он, захватив полотенце, шел на берег Свислочи (от двора пана Русецкого река была совсем близко) или даже в платную купальню у Татарского моста, а потом брал топор и до завтрака колол дрова. Купание и легкая разминка вскоре дали результаты: Константин Михайлович совсем перестал кашлять, в груди уже не играла «гармошка», ел он все под­ряд и чувствовал, как тело набирается сил. Спать ложился рано, с сумерками, засыпал быстро, вставал тоже рано, с восходом солнца.

Врачи в один голос требовали: больше отдыхать, ника­кой творческой работы. Хорошее питание, строгий режим, сосновый лес — только это могло погасить давнюю болезнь легких. Правда, придерживаться подобных рекомендаций было не просто по той простой причине, что Константин Михайлович считал себя уже здоровым и в самом деле самочувствие его было неплохим. Разве возможно ему было усидеть без дела и не браться за перо, если новых произведений требовали белорусские газеты и журналы, а новых книг — издательства. Когда это было, чтобы у бело­русского автора издатели сами интересовались насчет рукописей?

Как-то летом, еще в начале июля, попался навстречу Тишка Гартный. Слово за слово, а потом и говорит:

— Давай-ка, дядька Колас, какую-нибудь твою книгу издадим. Есть у меня договоренность в Ковно, а послать туда нечего. Готовь, браток, рукопись. Чтобы через месяц, не позже, была у меня.

Константин Михайлович знал, что Тишка Гартный, учи­тывая бедные полиграфические возможности молодой рес­публики, организовал печатание белорусских книг за гра­ницей: в Берлине, Вильно, Каунасе (Ковно).

Так Якуб Колас одновременно со сборником стихотво­рений «Водгулле» («Отзвук») взялся за подготовку к печа­ти аллегорических рассказов «Казкі жыцця».

Творческая ли это работа — составление сборника? Попадает ли она под врачебный запрет? Сам автор считал, что дело это не совсем творческое, а скорее техническое. Приходилось долго просиживать вечерами, перебеливая написанное ранее. Правда, при этом что-то правилось, отта­чивалось, так сказать, подчищалось, иногда какая-то строфа выбрасывалась, а ее место занимала новая.

Со сборником «Водгулле» (он должен был выйти в Мин­ске, в издательстве «Возрождение») было проще. Автор включил в него все дореволюционные стихотворения, кото­рые по цензурным причинам не попали в «Нашу ніву», но сохранились у него в архиве или просто в памяти. Войдут сюда и новые вещи, написанные на Курщине или недавно, по приезде в Минск.

Составление сборника рассказов «Казкі жыцця» связано было с известными трудностями. Предстояло не просто переписать произведения, но и разыскать тексты неко­торых из них. Дело в том, что не все рассказы, печатав­шиеся в газете, имелись у него в архиве. Найти же годичный комплект «Нашай нівы», скажем, за 1915 год, где печатался рассказ «Чыя праўда», было в Минске не так-то просто — научные библиотеки только-только начали создаваться.

Константин Михайлович переписывал каждый вечер 5-6 страниц с тем расчетом, чтобы через месяц рукопись была готова. Писал своим каллиграфическим учительским почерком. Иногда, уложив мальчишек, с другой стороны сто­ла подсаживалась Мария Дмитриевна и перебеливала небольшие рассказы, страницы по три-четыре.

Так общими усилиями были подготовлены две книги: «Водгулле» пошло в набор в Минске, а «Казкі жыцця» поехали к каунасским печатникам.

Однако забот, считай, не убавилось: надо было подготовить к печати в журнале «Вольны сцяг» неопубликованные главы поэмы «Сымон-музыка» и начало повести «У палескай глушы».

Главы «Сымона-музыкі» писались давно, в январе-апреле и в октябре-декабре 1918 года, когда он учительствовал в Малых Крюках и Липовце. Вторую, третью и четвертую главы он переписал без особых поправок, а дошло до финала поэмы — и стоп. Тот, давнишний вариант не устраивал его, пришлось писать заново. Подступал и так и этак — всё не то, всё не годится. Удивительная вещь: чем дольше работал над финалом, чем больше думал о пя­той, заключительной главе, тем сильнее хотелось многое вообще переделать, перетрясти, перелопатить в первом варианте поэмы.

Ляжет спать — не спится, теснятся в голове мысли, об­разы, строчки. Его беспокойство заметила Мария Дмит­риевна:

— Костик, что с тобой? Нездоровится или что-нибудь стряслось?

— Ты знаешь, Маруся, никак не получается концовка поэмы. Несколько дней уже бьюсь...

— Берись за что-нибудь другое, а концовка сама придет.

Так он и поступил. Пока вынашивался финал поэмы, стал готовить к печати начало повести «У палескай глушы».

Еще в Яковлевке долгими декабрьскими ночами, когда не спалось, он вставал, шел на кухню, зажигал коптилку — и оживали под пером события, связанные с его жизнью в Люсине. Признаться, у него давно возник замысел написать большую прозаическую вещь (может быть, даже роман!) о жизни и труде сельского учителя, о его месте в обществен­ном бытии белорусской деревни, непростых и нелегких путях в революцию. Но какое-то время на первом плане оставались поэмы. Теперь же, когда «Сымон-музыка» был почти завершен, а что до «Новай зямлі», то там отчетливо прорисовались все главные образы,— теперь не только можно, но и нужно было продолжать повесть, начатую вдали от родных краев. Лобанович, главный герой пове­сти,— и сам учитель Константин Мицкевич, и другой чело­век, ибо автор смотрел на себя и на своих коллег критично, как бы со стороны, с высоты обретенного жизненного опыта и дистанции времени.

Когда распахиваются небывалые горизонты развития национальной культуры, особое значение приобретает образование на родном языке. По-белорусски «образование» — «асве́та». Как много может заключать в себе одно слово! Перед поэтами и прозаиками стояла большая и многотруд­ная задача: вместе со школой воспитать молодое поколение белорусов так, чтобы они любили и чтили отчую землю, материнскую мову, знали прошлое своего края, чтобы строить его счастливое будущее. Раскрыть душу и интеллек­туальное богатство трудового народа, показать его извечную любовь к земле и природе, умение жить в добром согласии и сердечной дружбе с соседями — для этого нужны глу­бокая и яркая поэзия, вдумчивые проза и драматургия. А еще — музыка, театр, живопись. Народ выходит на ши­рокие просторы национальной жизни, многое ему прихо­дится начинать сначала, а начатое ранее — развивать без оглядок и робости. Поэтому ему нужно как можно больше белорусских школ и белорусских книг, нужны свои универ­ситет и академия наук, свои театр и кино. Нужны, иными словами, все свои, белорусские просветительные и куль­турные учреждения, которые давно есть у других народов...

Тогда, осенью 1921 года, на ниве белорусского художест­венного творчества мало еще было своих опытных и рев­ностных пахарей и сеятелей. Поэтому каждому из них, кто был в строю, работы хватало с лихвой. Окрыленный возвращением на родину, тем, что находится среди друзей, занимается нужным и важным делом, имеет возможность печататься, Якуб Колас работал жадно, с радостью, с наслаждением. Еще никогда у него не было такого подъ­ема — сидел бы за столом с раннего утра до позднего вечера.

Работа в Научно-терминологической комиссии не была такой уж обузой. Комиссия собиралась обычно три раза в неделю по вечерам, по окончании рабочего дня. Получалось так, что самое плодотворное время Константин Михайло­вич отдавал дома творческой работе. Первую половину дня, до обеда, писал, а потом готовил к печати написанное ранее или правил корректуру. Утренние часы делил между повестью «У палескай глушы» и «Новай зямлёй».

Учитывая изрядный опыт работы над прозой малых форм, он считал для себя делом чести создать не менее яркое и совершенное эпическое произведение. Знал, что к нему, к Тарасу Гуще, читатель будет особо требователен, и потому работал без спешки, в подробностях раскрывая внутренний мир героя, его психологию, не скупясь на колоритные полесские пейзажи.

Очередные главы поэмы «Новая зямля» писались даже быстрее, чем проза. Здесь все было настолько выношено, продумано, что едва он садился к столу, как стихотворные строки начинали изливаться сами собою, всяких усилий.

Можно сказать, что первые осень и зима по возвращении с Курщины прошли в особенно упорной и плодотвор­ной работе над «Новай зямлёй». Всякий раз, когда происхо­дила какая-нибудь заминка с «Сымонам-музыкай» или с по­вестью, он, чтобы не терять дорогого времени, переключался на «Новую зямлю» и, пока не закончит главу, не мог рас­статься с нею. Иными словами, не раз и не два по тем или иным причинам работа над другими вещами прерывалась, и тогда все его внимание переключалось на «Новую зямлю».

Уже сложилась точная сюжетная основа поэмы. Работа шла с таким расчетом, чтобы за зиму закончить ее и взяться за новый вариант «Сымона-музыкі». Точнее, он одновре­менно работал над тремя вещами: повестью «У палескай глушы», «Новай зямлёй», а бессонными ночами думал, как будет «пересыпать» (так говорится о срубе какого-нибудь строения) «Сымона-музыку». Такая метода, возможно, и распыляла силы, однако давала свои плоды: получалось, что он работал каждый день, иногда даже и в воскресенья, если не бывал с семьею в гостях или сам не принимал гостей.

Радовало и бодрило то, что работалось хорошо, не при­ходилось себя принуждать, он с охотой садился за стол, чтобы работать до обеда. Мария Дмитриевна забирала детей на кухню или шла с ними на рынок, а если позволяла пого­да, то просто спроваживала их из дому. Зато по вечерам, когда все семейство собиралось за столом, когда оставалось позади обсуждение дневных новостей и привычных ссор во дворе пана Русецкого, Константин Михайлович приносил рукопись поэмы и читал новые главы.