— Не смеши детей! Иди лучше вечерять, щи остынут.

Но отец не сбавлял темпа: сумка с кистями ходуном ходила у него на боку.

— Ну-ну, поддай жару! — подзадоривал Михала дядь­ка Антось.

Радостными глазенками глядели на отца и дети: им не так часто доводилось видеть его веселым. Проведя день-деньской в обходе, он обычно возвращался домой злым и озабоченным. Тогда не попадайся ему под руку.

Совсем стемнело, когда наконец отец присел на пороге и сказал:

— Ну, Владя, а теперь принеси-ка березовику. Там под кривой березой стоит горлачик. Тащи его сюда.

Владик ступил несколько шагов и остановился: перед ним чернела глухая стена леса. Боязно!

— Эх ты, смельчак! — поднялся отец.— Пошли тогда все в лес! Костик, Алесь! Я вам докажу, что никаких страхов в лесу нет! Не надо только самому их выдумывать...

Двинули прямиком в березняк: отец впереди, а дети — за ним.

Знакомый днем лес в темноте казался хмурым и враж­дебным. Тропинка, по которой Костик не раз ходил за под­березовиками, стала отчего-то узенькой и кривой. Небо над лесом было темнее, и звезды над ним мерцали, похо­же, не так, как над хатой.

— Ну, что притихли? — спросил отец, когда вошли в самую чащу, и вдруг закричал: — Гей, черти и всякая не­чисть, давайте сюда! Эге-гей, черти!

Эхо покатилось по лесу, и детям стало еще страшнее. Потом надо всей округой воцарилась тишина, только слыш­но было, как шуршит на деревьях прошлогодняя листва.

— Видите? Где она, ваша нечистая сила? Не показы­вается. Значит, нет никаких страхов в лесу. Это их бояз­ливый человек сам выдумывает.

Когда шли назад, отец вдруг сказал:

— Нигде тут нет чертей. Водятся они только во-о-он там, в Акинчицах. Что ни пан, ни подпанок, то и черт лихой...

Альбуть

— А боже ты мой милый! А мамочки родненькие! — причитала Ганна, вытирая слезы передником.— А за что это на нашу несчастную голову свалилась такая беда? 3а какой грех такие муки? Почему ж это счастье нас обходит? Чуяло недоброе мое сердце...

И впрямь беда пришла на порог лесничовки: надо было перебираться на новое место. Бросать хозяйство, обжитой угол, где вложено столько труда, и снова начинать все сначала. Надо переезжать... Да еще куда? В Альбуть, в болото, где путной земли — только справной бабе сесть; ни хлеба посеять, ни огород посадить, а лесничовка, что их хлевушок...

— Другие век проживут на одном месте,— шакале Ганна.— Погляди, Колковский или, скажем, Астахнович тоже лесники, а уже второй десяток лет никуда не трогают­ся... А тут гоняют, гоняют человека, как Марка по пеклу. Ласток тоже не бог весть что, да мы же тут хоть малость обжились... На одном месте и камень мхом обрастает. Сколько мы тут недоспали, недоели, одному богу известно!..

— Перестань, Ганна, причитать,— успокаивал Ан­тось.— Большей бы нам беды не было. Думаешь, Михалу сладко? Что он, сам набивался? Или провинился чем-то, что его гонят на новое место? Трудился верой и правдой, старался, а что с того? Кто больше горб ломает, тем и помыкают. Его и в Падеру глухарей выслеживать, его и в Денисковичи на медвежью охоту, его и рыбу ловить, его и уток стрелять... Что ж, такая доля наша... Был бы свой кло­чок земли, черта с два — никто бы не указывал, с места на место не гонял. А тут... Бедному Ивану нет нигде талану! Ничего не поделаешь — будем собираться в Альбуть... И там люди жили, и мы как-нибудь проживем,— рассудил дядька.

Михал сидел на скамье, опустив голову, и молча.

— Ну, кончила исповедь? — обратился он наконец жене.— Тогда я скажу. Плачь не плачь — все равно не поможет. Амброжик Демидович едет на наше место в Ласток, а в его Луговатую — Гилярик Скворчевский... Надо укла­дываться, я уже наказал в Миколаевщину своим, чтоб приехали...

И вот настал день — в Ласток снова съехались свояк дед Юрка, Карусь Дивак, дядья Петрусь и Евхим. На подворье стояла сутолока, как на ярмарке. Мужчины увязывали возы, женщины складывали разную мелочь. Когда вошли в хату посидеть последний раз за столом и выпить по чарке на счастье, мать залилась слезами.

— Хватит, Ганна! Вот уж глаза на мокром месте! — набросились на хозяйку.— Глядишь, на новом месте будет не хуже...

***

Старая лесничовка с соломенной стрехой, наехавшей на окна, как великоватая шапка на глаза, стояла сразу за криничкой, под высокими дубами. Справа от хаты при­ткнулось гумно, скособоченное от ветхости, справа — амбарчик и маленький хлевушок, похожий скорее на свиной закут. Крыша на гумне и хлевушке дырявая, солома взодра­на, дверь от амбарчика валяется в грязи у колодца.

Мужчины вошли в пустое гумно, где ветер забавлялся с запыленной паутиной, посмотрели на кучу прелой соло­мы, покачали головами.

— Не было тут хозяйского глаза,— сказал дядька Антось.

Потом мужчины заглянули в хлев, обошли огороженное в одну жердь подворье и направились в поле. Ближе к лесу зеленел хохолок жита, посеянного Гилярием Скворчевским, рядом два загона картофлянища, а остальные десятины две давно уже, видимо, были заброшены: земля взялась дерном, поросла сивцом и сухим мохом, кое-где в едва приметных бороздах пробились молодые сосенки.

— Незавидная земля,— сказал Михал,— но не хуже, чем в Ластке.

— Дать только навозу — жито будет,— вставил Евхим.— А вон там, у опушки, пшеницу можно посеять.

Мужчины еще долго топтались бы, осматривая этот одичавший, пришедший в запустение клочок земли, если б хозяйка не позвала их в хату...

Кому как, а хлопцам новое место сразу пришлось по душе. Такое вокруг раздолье, столько всего незнакомого, необычного и интересного. Вон там, за лозняками, течет Неман. Раздольно катит река свои воды, кое-где вышла из берегов, разлилась по низинам. Возле самой усадьбы в кус­тах струится небольшой ручеек. Мелкий, берега заросли аиром и ольшаником, но побродить с топтухой можно. Рыбка водится: дети сами видели пескарей...

Но самое заманчивое и интересное в Альбути — это дорога, которая выходит вблизи Акинчиц на минский большак. Эта дорога открывала для ребят, редко видевших в Ластке чужого человека, неведомый им прежде мир. С утра до вечера тарахтели по ней крестьянские повозки и телеги ломовиков. Иногда в лесу останавливались табором цыгане.

Однажды хлопцы были с дядькой Антосем в Акинчицах и видели, как жандармы гнали арестантов, крестьян-полешуков. Заросшие, худые мужчины и парни с торбами за спиной присели передохнуть у дубов и попросили напиться. Владик мигом притащил ведро воды. Потом арестанты за­курили, а один плечистый полешук с синим шрамом на лице, глядя на Костика, с тоской произнес:

— Как-то там мой Игнатка?..

Долго после этого в лесниковой хате вспоминали арес­тованных.

— Не иначе красного петуха пану подпустили...— говорил Михал.

Ходили хлопцы с дядькой Антосем и на рум — сплав­ную пристань, где у высоких штабелей бревен хлопотали плотогоны.

— Раз-два, взяли! — кричали мужчины, подваживая жердями тяжелые кряжи.

Хлопцы так и подпрыгивали от восторга, когда огром­ное бревно, вздымая брызги, падало в Неман.

Весна шла дружная, и детей не загнать было в хату — день-деньской пропадали на дворе, пускали кораблики, хо­дили в лес.

У Костика было еще и свое занятие: он подолгу просиживал где-нибудь в затишке, прислушиваясь к песням лес ных жаворонков. С первого раза, как только услыхал их в Альбути, ему показалось, что здесь эти птахи поют чуть чуть иначе, чем в Ластке. В чем эта разница, Костик сперва не мог уловить. Но чем больше напрягал ухо, тем отчетливее слышал в птичьих трелях напевы ручейков, звон пчел и кузнечиков, шорох трав, тихую жалобу елочки, оставшейся в Ластке...

Костик всматривался в ясную синь, и ему казалось, что в песнях жаворонков звучит призыв:

Весна! Весна! Весна!

Иди, кто мал, иди, кто стар,

Встречай весну, встречай весну!

Песня эта разрасталась, заполняла всю округу: лес, поле, луга. Отзвуки ее рождали ответ в детском сердце, будили неясные порывы и мечты...

***

Жизнь на новом месте постепенно входила в свою колею.

Михал не засиживался дома. Раньше, когда в Альбути лесником был Скворчевский, мужики из Миколаевщины рубили лес, стравливали луга как бог на душу положит. Попытались они так же хозяйничать и при новом леснике, но у Михала не очень-то разгуляешься. Тише при нем стало в лесу. Правда, в скором времени встретил дядьку Антося односельчанин Петрусь Стома и давай выговаривать:

— Что это твой братец так из кожи лезет перед началь­ством? Ни на что ни глядит, нет для него ни земляков, ни свояков...

У Антося тоже хватало работы. Пока земля подсыхала, он находил себе дело во дворе, приводил в порядок хлев и гумно. Потом взялся за плуг и севалку. Однако он все же выкраивал время и для рыбалки. Раз в неделю, а то и чаще всей командой отправлялись на Неман.

Впереди важно вышагивал Алесь с удочками, Костик нес банку с червями, а в торбочке, для прикорма,— кар­тошку и горох. Дядька Антось с Владиком тащили сеть.

Дядька был классным рыбаком. На рыбу у него были какая-то особая сноровка, особые нюх и глаз. Антось знал все ямы, омуты и старицы на Немане как свои пять пальцев. Он разбирался, где лучше поставить жерлицы на щуку, где вершу на плотву, где вентерь на линей, а где и на удочку можно выволочь язя фунта на три-четыре.

Иногда дядька откладывал рыбацкие снасти и вел ребят по грибы, по чернику или смородину. Правда, к смороди­не дети и сами знали дорогу, а все же с дядькой веселее и интереснее. В Альбути было столько красной смородины, что собирай все лето — всю не выберешь. Вокруг кринички густо росли кусты, в которых здесь и там розовели прозрач­ные ягоды.

Пойдешь с дядькой Антосем в лес — услышишь и узнаешь много интересного. Он не только приведет на мес­течко, где черника одна к одной, но еще и по дороге то одно, то другое покажет. Только войдут хлопцы в чащу — тут и посыплются вопросы:

— Дядя, глянь, глянь! Во-он на калине птица... Кто это?

— Черная, с раздутым зобом? — переспросил дядь­ка.— Это, браток, желна-разбойница. Она улей может рас­потрошить...

— Пить! Пить! — коротко высвистывала желна, а потом, увидав людей, взмахнула крыльями и прокричала: — Л-лык! Л-лык!

Прошли еще несколько шагов, дядька остановился подал команду:

— Тихо! Не шепчитесь! Слушайте!..

Хлопцы замирают. Летом лесная чаща полна всяких необычных звуков. До Костикова слуха долетают близкий звон шмеля, что кружит над кустом репейника, стук и еще какой-то переливистый свист:

— Тюх! Ти-мох! Ки́-е-м! Ки́-е-ем!

Значит, палкой его, Тимоху, палкой!

— Слушай хорошенько! — говорит Антось.— Слышите как выводит дрозд? Тимох сховался в мох, да не спрятал ног. Вот уж дам кием, кием. Дам, дам по ногам!

— Ха-ха! И правда, здорово вытилинькивает про Тимоху! — смеялись хлопцы, вслушиваясь в песню дрозда.

— Дядь, что это за трава растет на кочке, сквозь мох лезет? — спрашивает Алесь.

— Это, друже, росянка, или, по-нашему, матердушка,— отвечает Антось.— Видите, повсюду роса высохла, а на росянке и сейчас блестит... А вот та, у папоротника, с желтыми и красноватыми цветочками,— перелёт. Им Баландиха лечила в Ластке нашего Кастуся.

***

В первое же лето в Альбути Антось с хлопцами обза­велись своим маленьким зверинцем.

Началось все так.

Собрался однажды дядька Антось в лес. Закинул ружье за спину, кликнул Таксу. Отошел тропкой не так и далеко от лесничовки, как вдруг Такса залилась лаем и бросила, в кусты. Дядька — ружье с плеча и следом. Вышел на полянку и увидел неподалеку табун лосей с маленьким лосенком.

Дядька ступил несколько шагов и замер, озадаченный. Перед ним в яме, заваленной хворостом, стоял второй лосенок и испуганно смотрел на него. Антось осторожно подошел ближе, наклонился и погладил его. Лосенок словно ждал ласки, поднял мордочку, лизнул дядьке руку.

— Эх ты, глупыш!..

Дядька спустился в яму, достал лосенка, потом накинул ему на ножку ремень, а второй конец привязал к молодому дубку. Отошел в сторону н прислушался. Такса брехала где-то совсем близко. Лосиха, должно быть, кружила возле места, где оставила лосенка. Плохи будут шуточки, если разъяренный зверь нападет на человека. Дядька проворно полез на дерево...

Лосенок топтался возле дубка, норовил сорваться с при­вязи, тревожно посматривал по сторонам, искал глазами мать. Голос Таксы начал отдаляться. Тогда Антось слез с дерева, отвязал лосенка и повел его домой. Всю дорогу тот шел спокойно, лишь на мостике через ручей заупрямился. Может, почуял наконец, что его ведут в неволю, а может, просто ему за его короткий век не доводилось ходить по таким сооружениям.

Еще через несколько дней Владик принес маленькую серночку — дикую козочку.

— Надо нам устроить зверинец,— предложил дядька Антось.— Пусть будет не такой большой, как в Ёлове, а всё детям забава.

Он устроил за ручьем загородку из жердей, сложил не­большой сарайчик, чтобы загонять свой табун на ночь.

Не только дети — старшие тоже нарадоваться не могли лосенку и серночке. Те быстро приспособились к житью в неволе, освоились. Смело брали из рук траву и веточки лозы, пили пойло, забеленное молоком. Насытившись, ло­сенок весело взбрыкивал, пробовал бодаться с серночкой, а та забавно увертывалась.

Время от времени лосенок принимался тревожно бить копытцами в загородке, задирал голову, пробуя мычать.

— Просится, бедняжка, на волю,— озабоченно и как-то виновато говорил дядька Антось.— Знал бы, что сыщет свою мать,— отпустил бы в лес...

Прошло недели три. Как-то заглянул в Альбуть объезд­чик Абрицкий. Попыхивая трубкой, он проехался верхом вокруг усадьбы, заглянул в зверинец, ничего не сказал, лишь велел привезти рыбы в замок...

А назавтра приехал Кондрат Пальчик с писулькой от лесничего: Михалу предлагалось отдать лосенка в Ёлово.

Дети — в плач, в слезы.

— Таточка, таточка миленький, не отдавайте лосен­ка! — молил Костик.

Отец, ничего не говоря, повел Кондрата в зверинец. По­мчались туда и хлопцы. Костик добежал первым, обнял ло­сенка за шею и сквозь слезы кричал: