Константин Михайлович сказал об этом Борисову, на­жимая на то, что занятия должны начаться самое позднее через три недели.

— Все будет готово через две недели,— пообещал пред­седатель комбеда, пыхая трубкой и поправляя на шее пест­рый шарф.— Даю слово. Дети пойдут в школу. Не бес­покойся, товарищ.

Не в лучшем положении были остальные школы, осо­бенно в Ольшанской волости. Но ремонт там прошел относительно быстро и делалось все на совесть. Из двадцати школ Ольшанской и Бобрышовской волостей работало уже семнадцать, через несколько дней должны были начаться занятия в Андреевке, а вот в Троицком и в Яковлевке дело затягивалось.

Правда, инструктору Мицкевичу повезло: уездный отдел народного образования получил на ремонт школ кое-какие материалы. На его две волости пришлось пятнадцать боль­ших листов стекла, ящик гвоздей, десять банок белой крас­ки. Обрадованный Константин Михайлович взял в Рудовце подводу и в тот же день прикатил в Яковлевку с шестью листами стекла, четырьмя банками краски и гвоздями.

— Ну, теперь дело пойдет,— потер руки Борисов и заявил определенно: — Через неделю можно будет начи­нать занятия. Слово!

Приходит в Яковлевку Константин Михайлович ровно через шесть дней, а в школе без перемен. Никто и гвоздочка не подумал вбить.

— Завтра приступаем к ремонту,— оправдывался пред­седатель комбеда.— Обещали прийти Василий Шкурченко, Александр Бесчетников, ну и, конечно, столяр Иван Ва­сильев.

— Посмотрим, завтра я сам приду. Если не начнется ремонт школы, так и доложу в уезде: Борисов в Яковлевке срывает мероприятие Советской власти. И напишу еще соответствующий рапорт.

— Нет-нет, рапорт писать не нужно.— Почему-то слово «рапорт» особенно напугало Борисова.— Мы свои люди, не надо рапорта...

Константин Михайлович переночевал в Рудовце, чуть свет прибежал в Яковлевку и прямо в школу. В пустом зда­нии кто-то вполголоса, но бодро напевал «Выхожу один я на дорогу», слышно было, как где-то весело шорхает ру­банок.

В круглом зале с расписанным в восточном стиле потол­ком, где помещались классы, о чем свидетельствовали три уцелевшие парты, орудовал рубанком высокий человек средних лет с маленькими усиками и вообще интеллигент­ным видом. Он подгонял уцелевшие рамы, чтобы застеклить три больших окна в зале, который, конечно же, снова станет классной комнатой. Высокий с располагающей улыбкой поздоровался:

— Мицкевич? Я сразу догадался, что вы и есть школь­ный инструктор. Очень, очень рад познакомиться. Перед вами Шкурченко, по кличке Моряк. Это мой батя служил когда-то матросом на царской яхте, возил раз-другой Алек­сандра ІІІ в Кронштадт... Сам я артиллерист, всю войну про­трубил в зенитной батарее, стрелял по немецким аэропла­нам... Теперь собираю гарнцевый сбор на мельнице. Но люди мелют мало, нечего весною молоть,— так председа­тель комбеда упросил вставить в школе окна. Я не мог от­казать, да и с вами хотел повидаться... У меня в доме два школяра.

— Ну так принимайте помощника!

Константин Михайлович снял бекешу и принялся за дело. Вскоре пришел сам председатель комбеда и торжественно вопросил:

— Ну, инструктор, идет работа?

— Идет, да не так, как хотелось бы. Вы обещали прислать трех человек, а работает один.

— Как один? Вот Шкурченко, вы да я — нас трое,..

— Реально работает один. А этого мало...

Тем временем распогодилось, сквозь тучи пробилось высокое уже мартовское солнце и по-настоящему пригрело. Где-то в саду весело затенькали синички, подали голос жаворонки, в кронах дубов устроили шумную возню во­роны. Весна, а школа в Яковлевке еще не работает. Кон­стантин Михайлович снял зимнюю шапку, озабоченно потер затылок, подставив солнцу лысину.

— Как вы посмотрите, товарищ Мицкевич и товарищ председатель, если я приглашу вас к себе на обед? — ска­зал Шкурченко, когда рамы были подогнаны и не раз примеряны.— А потом возьмем у Ивана Васильева стеклорез и начнем вставлять стекла.

Василий Шкурченко жил недалеко от барского дома, через дорогу. Внешне его изба ничем не выделялась среди других, была такой же приземистой, с маленькими окошка­ми. Но стоило войти в горницу, как сразу бросился в глаза достаток и еще то, что хозяйка здесь любит чистоту и по­рядок. Слева стояли две деревянные кровати, застланные домашней работы, со вкусом вытканными покрывалами. На каждой красовалась гора белоснежных подушек. Пест­рая, тоже домотканая дорожка вела от порога к невысоко­му шкафчику со стеклянными дверцами, на нем с достоин­ством возвышался натертый до блеска пузатый самовар. В красном углу в деревянной кадке рос высокий и разве­систый фикус. Он заслонял образа в обрамлении вышитых рушников и край стола, на котором лежали две стопки книг, что было редкостью для крестьянской хаты. Если же учесть, что вместо традиционной скамьи у стола и вдоль стены стояли пусть и самодельные стулья, а на стене тикал будильник, то становилось ясно: Василий Шкурченко и его супруга вкусили городской жизни и перенесли ее навыки в это свое деревенское жилье.

Марина Петровна! — позвал хозяин жену.— При­нимай гостей!

Из другой двери, что вела, видимо, на кухню, ступила в горницу красивая чернявая молодица лет тридцати пяти.

Минут через десять на столе перед каждым стояла мис­ка наваристого крупяного супа с изрядным куском мяса, потом появились пышные блины с выжаренными шкварка­ми и сметаной и вдобавок стакан парного молока. Так обильно и вкусно скромный учитель давненько не едал. Должно быть, гарнцевый сбор — выгодное дело, хоть и ред­ко, казалось бы, приходили в движение крылья ветряка.

После обеда зашли к Борисову, в сенях у котороги стояло стекло. Когда подходили к подворью, из хаты выскочила жена председателя комбеда — неопределен­ных лет женщина в замусоленной юбке и темно-малиновой безрукавке, явно сшитой из какой-то дорогой ткани, рекви­зированной мужем в доме Самбурских.

— Где ты таскаешься, чтоб твои кости собаки таска­ли? — набросилась жена на Борисова.— Забыл, что у тебя есть дети, которых надо одевать и кормить?

Председатель знаками показывал жене, что с ним не только Василий Шкурченко, но и посторонний человек, начальник, однако женщина воинственно наступала на Борисова, готовая, казалось, вот-вот пустить в ход кулаки.

— Пускай человек тоже знает, какой из тебя отец и хозяин, раз у тебя нет на столе куска хлеба, раз дети твои сидят в избе босые и раздетые да еще голодные в придачу!

Тут как по команде на пороге показались три малень­кие девочки. Все три плакали в голос, причем чем дитя меньше — тем громче был плач. Пока кричала и бранилась жена, Борисов еще выдерживал марку, перебрасывал труб­ку в зубах, поправлял на шее шарф, но когда заголосили дети, он вдруг переменился, ссутулился, виновато замор­гал, вот-вот заплачет. Однако нашел в себе силы и мужество, чтобы прикрикнуть на детей:

— Брысь в дом, поросята, и на печь!

Жена продолжала орать на одной ноте, клясть мужа, но тот ответил спокойно:

— Язык, моя дорогая, у тебя ходит гладко, да языком твоим топора не наточишь.

Потом Борисов вошел в сени и через порог подал на­ружу по листу стекла, один лист взял и сам. Правда, Кон­стантин Михайлович заметил, что в сенях, настолько за­ставленных всякими ушатами и кадушками, что сам черт ногу сломит, осталось всего два листа стекла вместо трех. Но спросить у председателя, когда тот пребывал под огнем тяжелой артиллерии, было неловко. Константин Михайлович не знал и не догадывался, что вся эта сцена с детьми была задумана Борисовым именно для того, чтобы оглушить его, школьного инструктора, и отвести внимание. Потому что один лист стекла он еще в первый день, едва заполучив, отдал Шкурченко в обмен на полмешка картошки и три фунта крупы. Выговорив, правда, условие, что Моряк в придачу к картошке и крупе три дня будет ремонтировать школу.

Не знал школьный инструктор Мицкевич, что, обеда» у Шкурченко, он жертвовал еще и банкой краски. Накануне Борисов в страхе перед посуленным ему инструктором ре. портом начальству слезно упросил Моряка прийти ремонтировать школу. Шкурченко сперва дал согласие, но потом уперся: у него, мол, дела и дома, и на мельнице. Председа­тель же комбеда боялся, что инструктор завтра придет и, если увидит, что дело не сдвинулось с места, напишет ра­порт. Тогда уж беды не оберешься, тем более что и лист стекла он сбыл, а Шкурченко тут же где-то приспособил его к делу. Хитрый и смекалистый Моряк (не зря самую легкую и хлебную должность в деревне он прибрал к рукам), забирая вечером стекло, увидел краску, и у него созрел план, как заграбастать хоть одну банку.

— Или даешь банку, или буду работать не три, а два дня,— заявил он тоном, не терпящим возражений.

— А кто мне отремонтирует школу?

— Пусть об этом думает товарищ инструктор, пусть у него об этом голова болит... Слушай дальше! Если при­дется учителя накормить, я за это берусь. За мной два обеда, кормлю, известно, и тебя, Дмитрий Матвеевич. Но одна банка моя. И вся проблема!

— Режешь, Василий, без ножа, словно я тебе в горшок наблевал.

Как бы там ни было, а Шкурченко после обеда, окры­ленный тем, что все у него идет по плану, а краска, считай, уже в кармане, работал с подъемом и пребывал в хорошем настроении. Насвистывая все ту же мелодию «Выхожу один я на дорогу», он ловко и уверенно резал стекло, вставлял в раму, а Константин Михайлович крепил его в пазах мел­кими гвоздочками, которые догадался взять из дому Шкурченко.

В целом инспектор был доволен этим днем: поставили не только три окна, но еще и перенесли из сеней дверь. Она не очень-то подходила по размеру, и пришлось набить на косяк планку, чтобы дверь плотно закрывалась.

Шкурченко уже собирал инструменты, когда председа­тель комбеда пригнал перед собою школьного сторожа Афоньку и показал ему:

— Видишь, три окна вставлены и дверь? Отвечаешь мне за них головой. Понял? Нет? А за что тебе Советская власть деньги и хлебный паек дает?

— Хоть одно доброе дело сделал сегодня наш предсе­датель,— усмехнулся Шкурченко.

Спустя два дня Константин Михайлович по дороге из Больших Крюков в Обоянь заглянул в Яковлевку и, разумеется, направился прямо в школу.

— Смотри, Бекеша пошла,— услышал он реплику ка­кой-то молодки в свой адрес.

То, что увидел инструктор в школе, отнюдь не обрадо­вало его. Шкурченко работал, видимо, только вчера и то не весь день. Только и было сделано, что поставлены еще два окна и одна дверь. Всего-то! Причем в одном окне вместо стекла вставлена фанера. Двух листов стекла не хватило на два окна. Вот черти!

Константин Михайлович в гневе пошел к Борисову, хо­телось поговорить с ним серьезно, взять, что называется, за грудки. Только миновал хату Шкурченко, как вдруг навстречу Афонька.

— Вы, товарищ начальник, к Мигуну? — За глаза школьный сторож никогда не называл председателя комбе­да по фамилии.— Нет его, вызвали в Обоянь. И Моряка нет, он повез гарнцевый сбор в Клейнмихелево.

— Нет так нет,— махнул рукой Константин Михайло­вич и добавил: — Вы, Афанасий Андреевич, присматривай­те хорошенько за школой. На той неделе начинаем занятия.

— Да уж смотрю, смотрю! Два раза ночевал там. Будь оно неладно!

Инструктор после разговора с хромым Афонькой по­вернул в сторону водяной мельницы и вышел на дорогу, ве­дущую на Рудовец и Обоянь. Дождь со снегом хлестал его в спину, подгонял. Он поднял воротник бекешы, втянул голову в плечи, прибавил шагу...

Назавтра в уездном отделе народного образования проходило совещание — школьные инструкторы отчитыва­лись о том, как идут занятия. В Ольшанской и Бобрышовской волостях дела обстояли не худшим образом: не рабо­тали всего две школы.

— Через неделю-другую будут работать все,— закончил выступление Константин Михайлович.— Учительница Троицкой школы вернулась из тифозного барака, но ей несколько дней надо побыть дома, набраться сил. В Яковлевке тоже начнем занятия, но ремонт помещичьего дома, отданного под школу, идет со скрипом, еле-еле. Я говорил уже об этом заведующему отделом.

— Какие вопросы есть к товарищу Мицкевичу? — спросил Васильев,— Нет вопросов? Тогда у меня вопрос к Елене Семеновне. Сколько у нас осталось ситца?

— Шестьдесят пять аршин.

— Пятнадцать аршин, пожалуйста, выдайте Мицкевичу на ремонт школы в Яковлевке.

Лето 1920 года

Председатель комбеда, возможно, недослышал, а мо­жет, и с умыслом пустил по Яковлевке слух, будто Бекеша дает за ремонт школы целых пятьдесят аршин ситца. Бори­сов изо всех сил старался поднять авторитет школьного инструктора Мицкевича, мол, тот все может достать: стекло, краску, гвозди и даже ситец, не говоря уже про соль, ма­хорку и мыло.

Теперь Константина Михайловича довольно предупре­дительно встречали в деревне, мужчины снимали перед ним шапки, как перед настоящим начальником, останавлива­лись поговорить, поинтересоваться, что слышно на свете. Однажды его перенял сам Семен Васильев — старый груз­ный мужик с седою бородой и слезящимися глазами, самый крепкий хозяин в Яковлевке: у него были крупорушка и ветряная мельница. Его занимал вопрос: не знает ли «това­рищ инструктор» охотника поменять ситец на муку или крупу? Получив отрицательный ответ, старик пробормотал что-то в том смысле, что хлеб-де и сейчас в цене, а со временем станет еще дороже...

Другой зажиточный хозяин, кузнец Степан Васильев, по прозвищу Мамай, заглянул в школу сам и спросил, не надо ли выковать какую-нибудь щеколду или засов. Константин Михайлович сказал, что заказы, конечно, есть, но рассчитываться он будет только деньгами. Мамай со­гласился сделать дверцы для печек и починить сами печки. Хочешь не хочешь, пришлось ему отмерять пять аршин ситца. Остальные десять аршин достались Шкурченко, который довел все по части столярки до конца. Иными сло­вами, ситец помог отремонтировать школу в Яковлевке.

21 марта начались занятия. Несколько дней уроки давал Константин Михайлович, а потом приехала Мария Дмит­риевна.

Привез ее с детьми и со всем небогатым домашним скарбом еще один Васильев, по прозвищу Судьба. Яковлевка на добрую половину состояла из Васильевых, и, возможно, поэтому каждый, помимо фамилии, имел еще и уличную кличку. Степан Трофимович, человек простой и поклади­стый, получил свое безобидное прозвище за то, что безро­потно принимал любые жизненные повороты, объясняя их одними и теми же словами: «Что поделаешь, судьба».