Мария Дмитриевна приехала пополудни. Константина Михайловича дома не было: закончив уроки, пошел в Пселец, где заболел учитель,— надо было найти ему за­мену.

Степан Судьба, высокий, в длинном черном полушуб­ке с полотняными заплатами, сначала перенес на крыльцо через лужи Данилу и Юрку, а затем и узлы с постельным бельем. Плетеную корзину с посудой и кухонной утварью отволок прямо в комнатку, приготовленную учи­тельнице под жилье.

Когда под вечер пришел Константин Михайлович, Да­нилка и Юрка уже носились вокруг барского дома, настоль­ко освоившись, будто не сегодня приехали, а всегда жили здесь. Бросились в глаза занавески, белевшие на одном из окон: Мария Дмитриевна по-хозяйски обживала новое место. Пусть же оно будет счастливым и последним для них на курской земле!

Константин Михайлович остановился у крыльца, снял шапку и вытер потный лоб.

Вот и хорошо, что семейство в сборе. Столько этих хождений по школам. Хоть можно будет отоспаться по-человечески. За последние недели он здорово измотался. Нужен был глаз да глаз за тем, как идет ремонт в Яковлев­ке, служебные обязанности вынуждали заглянуть хотя бы раз в неделю в Вихровку, или Ржаву, или в другую отдален­ную школу. Надо было сбегать и в Обоянь, посмотреть, как там жена с детьми, не сидят ли впроголодь, не мерзнут ли без дров. А теперь они опять все вместе, под одной крышей...

Та памятная многим весна 1920 года на Курщине мало чем отличалась от других здешних весен. Разве что была она ранней, снег сошел еще в марте и держался чернымм ледяными островками лишь кое-где по глубоким и диким ярам да в густых дубняках. Раньше обычного, послышались голоса жаворонков, раньше прилетели скворцы. В Яковлевке, в господском саду, их сбивалась на жировку целая пропасть — местами меж яблонь было аж черно.

Дни стояли теплые, солнечные. Однако ночи были хо­лодные, не то что с заморозками, а с настоящими морозами. На небе густо, как зимой, высыпали звезды.

Ветры менялись. На смену юго-западным пришли южные, потом несколько дней тянул холодный сиверко, сыпануло даже снежной крупою, но скоро опять повернуло на тепло и солнце. Правда, в первые дни апреля несколько раз небо затягивалось вроде бы обложными дождевыми тучами, шли они, как и должно, с запада, но до настоя­щих весенних дождей почему-то не дошло. И тучи, кажется, как тучи, а дождь брызнет несмело разок-другой — и нет его.

Однако весна брала свое. В курском черноземе было много зимних запасов влаги. Дружно зазеленела трава, пошли в рост озимые, оживали деревья. В извечном круго­вороте природы наступала радостная полоса пробуждения жизни. И ничто, казалось, не говорило о том, что нынешние весна и лето будут здесь, на Курщине, не такими, как обычно.

Школьный инструктор Мицкевич был занят повседнев­ными, уже привычными делами. Чуть зарозовеет на востоке, он перехватил что ни есть и в путь по своему школьному приходу. Учебный год выдался, как никогда, коротким, а его укорачивали еще и непредвиденные обстоятельства. То учитель свалился в тифу, то умер (было и такое), то спился, как Тубольцев из Наголенской школы, то, никого не спро­сив, бросил все и уехал куда-то на Украину. И за все в ответе школьный инструктор.

Исходя из обстоятельств, надо было добиться, чтобы все школы работали до 20 июня. Ученики старших клас­сов — главная рабочая сила на селе, их и на привязи не удержишь в школе, если надо брать в руки плуг и севалку. Другое дело младшие, первые и вторые классы — они долж­ны ходить в школу весь июнь. Но кое-где сами учителя подбивали детей бросать учебу. Хотя бы тот же Ту­больцев.

Константин Михайлович понимал, что и позже, когда занятия кончатся, у него, инспектора, не убудет работы. Прежде всего планируется открыть пять новых школ. Для них, известное дело, надо подобрать помещения, при­кинуть, сколько набирается реально учеников на каждую новую школу. Да и с теми школами, которые нынче рабо­тали, хлопот вдоволь. Все они требуют ремонта — иные больше, иные меньше. Надо досмотреть окна и печки. Надо за лето вывезти дрова. А это не так легко и не так просто, потому что крестьяне и без того исполняют немалую гужповинность: возят дрова на станцию Клейнмихелево и в Обоянь. Там им дают за сажень пять фунтов соли, фунт гвоздей, полфунта махорки да пять коробков спи­чек. Не жирно, но все же кое-что. А где это все возьмет школьный инструктор?

Конечно, из головы не идет мысль о том, что летом или на худой конец осенью он тронется в долгожданный путь — поедет с семьею в Минск. На это он нацелен всем своим существом, только об этом и говорят они с Марией Дмитриевной. Но это лишь планы, намерения, мечты, а как все обернется на деле, один бог знает, если он есть. По­этому, коль у тебя жена и дети, изволь думать, как их про­кормить сегодня, завтра и хотя бы на неделю-другую впе­ред. Именно из этих соображений он выбрал Яковлевку, место по нынешним временам не из худших. Если бы тол­ком отремонтировать дом Самбурских, засеять огород, при­вести в порядок барский сад, то, если не удастся по каким-либо причинам вернуться на Беларусь, можно и зимовать тут: как-никак крыша над головой. Только надо думать, с чем, на каких харчах перебьешься этот год.

А пока Константин Михайлович ощутил приход весны по тому, что понадобилось сбросить тяжелую бекешу: она уже не грела, а была только в тягость. Ходил теперь в выгоревшей офицерской форме, полученной когда-то в Румынии.

Возвратившись из своего ежедневного инструктор­ского обхода (как, бывало, отец), перехватив горячего, он брал лопату и отправлялся в конец огорода, где барская усадьба обрывалась озерцом. Готовил грядки под лук, свек­лу, капусту. Место отменное, и, главное, вода рядом. Поли­вай себе сколько влезет и насколько хватит сил и охоты.

Сегодня около отца вертелись мальчишки, потом подо­шел Шкурченко. Моряк уже дважды заглядывал к Кон­стантину Михайловичу домой. Он давно не читал свежих газет и хотел узнать, как идет война с Колчаком и Деникиным. Долго не верил, что адмирал Колчак расстрелян приговору Иркутского военно-революционного комитета. Известно, Моряк любил поговорить о политике и о разных «промблемах» деревенской жизни, но обычно приходил еще и с надеждой снова разжиться ситцем. На этот счет него был особый нюх. Знал, что Советская власть много внимания уделяет школе и не поскупится на ситец для детей.

Сегодня, правда, Василий Шкурченко пришел поговорить на другую тему. Самой острой и болезненной проблемой весною 1920-го на Курщине была засуха: над пло­дородной, богатой губернией нависла реальная угроза голода.

На дворе уже вторая половина мая, а еще не выпало ни одного настоящего весеннего дождя, в которых так нуж­дается курский чернозем. На чистом синем небе с белыми редкими облачками, какие бывают разве что в середине лета, изо дня в день висит огненный шар солнца. С утра и подолгу вечерами он багрово-красен, и после заката небо с той стороны долго еще полыхает. Днем не так уж и жарко, около двадцати градусов или чуть больше, так как дует еще прохладный восточный ветер. Но землю он сушит нещадно. Ночи, правда, тоже холодные, порою с замороз­ками, в низинах с вечера стелется густой туман. Иными словами, ночью земля получает какую-то каплю влаги, зато днем, когда пригревает солнце и дует суховей, теряет ее в несколько раз больше.

Вблизи озерца лопата Константина Михайловича вы­ворачивает пласты сырые и тяжелые. Здесь еще вдосталь живительных соков. Потому и торопится он вскопать гряд­ки, чтобы жена посеяла морковку, свеклу, фасоль и лунку-другую огурцов (намоченные в блюдечке, они давно прора­щиваются на подоконнике). Лук и чеснок уже посадили, через несколько дней под лопату посадят картошку, а там останется купить рассаду капусты...

— Капуста у нас в Яковлевке не растет,— замечает Моряк, свертывая цигарку.

— Будет расти,— уверенно отвечает Константин Михайлович.— На такой земле да чтобы не росла. Без воды не росла бы, а она-то рядом.

— Может, вы и правы,— уступает Моряк, что бывает с ним редко.— Давайте, я подменю...

Потом они сидели на траве под яблоней, Константин Михайлович читал Шкурченко популярную лекцию о климате, сменах погоды и вечном круговороте природе.

— А почему в прошлом году май был холодный, нынче стоит такой жаркий? — добивается Шкурченко. — Как это объяснить?

— Год на год не приходится. Май у нас обычно бывает холодным, потому что на севере начинается весна, тает снег и...

Закончить Константин Михайлович не успел. Помешала пестрая телушка кузнеца Мамая. Она выскочила из-за ку­стов лещины (вероятно, давно там паслась) и прямиком через учительские грядки с луком махнула к озерцу. То ли телушку кто испугал, то ли она спасалась от оводов и кома­ров, то ли еще что, но вскочила, бедная, в воду так далеко и так неудачно, что завязла в грязи.

Все это произошло на глазах у мужчин и так стреми­тельно, что те только ахнули. Если бы Константин Михай­лович был один, то кузнец мог заподозрить, что он на­рочно загнал телушку в грязь, а тут хоть есть свидетель, как все было. Этот свидетель пошел звать хозяина пестрой телушки. Мамай тут же примчался с веревкой в руках, справил крик, но учитель со Шкурченко пришли ему на под­могу и помогли вызволить животное из беды.

Не успел кузнец перейти с телушкой дорогу, как в саду показалась спутанная лошадь. Кто-то пустил ее тут на ночь пастись.

— Видишь, Василий, какая катавасия,— обратился учи­тель к Шкурченко.— Помоги огородить сад. Иначе и сад пропадет. А как цвел! Как молоком облитые стояли яблони. И огород мой, и лужайка — все пойдет прахом. Нет спа­сения от коров да лошадей. Соседи, а поступают не по-со­седски... Есть у меня квитанция на десять саженей леса. Но его надо свалить и вывезти. Давай помогай, брате.

— Ситец... Давай ситец, тогда я сговорю кого-нибудь, и поставим ограду,— поразмыслив, ответил Моряк.

— Ты, Афанасьевич, думаешь, в уездном школьном отделе есть своя ткацкая фабрика? Нет фабрики. Потому и ситцу не будет. Мой материал, ваша работа, а яблоки по­полам. Идет?

— Надо подумать да потолковать с мужиками...

Хватило хлопот Константину Михайловичу с барским, а вернее сказать, школьным садом. Школьным теперь здесь, на бывшей усадьбе пана Самбурского, было все: дом, сад, огород, сенокосный луг, даже постройки, где когда-то жили батраки и челядь, а сейчас беженцы — белорусы из Гродненской губернии.

Если бы не огород, где людям на зависть все — огурцы, лук, свекла, морковь и капуста, наконец, картошка — не просто росло, а рвало чернозем, Константин Михаилович, возможно, и махнул бы на сад рукой: пропади ты пропа­дом! Дело в том, что в Яковлевке против него возникла настоящая оппозиция. Был помещик, а теперь Бекеша. Хитер, лихо на него: прибрал к рукам такое богатство! Прикрывается школой, а дело известное — к себе, к себе гребет. Думалось-то им, сельчанам, иначе: хоть и хамы, а хо­зяйничать будем сами. Так нет же!

Так думали и в таком духе настраивали других самый богатый и загребущий на деревне человек Семен Васильев, по прозвищу Сусло, сам Моряк (какой-то пришлый учителишка надул его, Шкурченко!), кузнец Мамай (гонит те­лушку с панского огорода, как со своего!). Председатель ком­беда придерживался в этой ситуации нейтралитета. По долгу службы ему надо бы принять сторону учителя, но попро­буй-ка поступить по совести, когда в хате плачут голодные дети, а мука и картошка во всей Яковлевке есть только у Сусла и Моряка. Скажи им что-нибудь не по нраву — пропадут с голодухи дети. И против Бекеши тоже не пой­дешь,— небольшой, но все же начальник. Поэтому Борисов на людях не очень-то ратовал в пользу школы, но открыто не поддерживал и оппозицию.

Сперва школьный инструктор не знал, кто конкретно ставит ему палки в колеса, а когда сообразил, что к чему,— пошел на все уступки. Сусло, Моряк и Мамай — этот дере­венский триумвират и прежде, и тем более сейчас, когда возник реальный призрак голода, держал в руках всё и вся. Председатель комбеда Борисов, олицетворявший здесь, в Яковлевке, Советскую власть, прямо или косвенно всегда исполнял волю этой троицы. Как узнал позднее Констан­тин Михайлович, Мигуна выбрали председателем по пред­ложению Моряка, согласовавшего, так сказать, его канди­датуру с Суслом и кузнецом Мамаем.

Неизвестно, как обернулось бы дело со школьным садом, если бы здешний триумвират не дал первую за все время его существования трещину: Моряк и Мамай не вошли в садовый кооператив, Семен Сусло сформировал его только из своей родни и соседей. Условия были кабальными для школы: кооператив рубил и вывозил жерди, делал забор и за это получал не половину, а весь урожай нынешнего года — яблоки и груши. Правда, инструктор настоял на том, чтобы кооператив сложил еще и печку в классе, где был только камин — барская выдумка.

Шкурченко впоследствии говорил, что так грабить школу, в которой будут учиться его дети, ему не позволила совесть, потому-де и не вошел в кооператив. Может, так оно и было.

Делали, конечно, не забор, а изгородь, да и та получи­лась жиденькая, хоть на веретено растряси, одно название.

От дороги, что вела на Рудовец и Обоянь, или, лучше ска­зать, со стороны деревни,— в две жерди, от леса и с другой стороны деревни — в одну, четвертая же сторона упиралась в озерцо — там и одной не понадобилось.

Константин Михайлович вынужден был закрыть глаза на такие убогие плоды деятельности кооператива. Если бы сад остался вообще неогороженным, пропал бы ни за понюшку табаку огород, пропали бы зря их труды. А время не то, чтобы швыряться такими кусками. На огород была единственная надежда. На нем и сосредоточились все за­боты. Счастье, что вода в озерце стояла высоко, что солнце не могло его высушить,— наверное, со дна били ключи. В об­щем, знай поливай. И с утра пораньше, и вечером. Только огород мог их спасти.

Курская губерния без огня горела. В северных уездах озимь еще кое-как шла в рост, там хоть кое-какие дожди выпали, а в южных, в том числе и в Обоянском, озимые хле­ба местами пожелтели без поры. Первый дождь здесь про­шел 11 июня. Люди и давай сеять яровые, сажать картошку. Погибла озимая пшеница, так, может, ячмень и овес уродят. Но и на яровые надежда была плоха: очередной дождь над Обоянью выпал только через месяц — 9 июля. Прибли­жалось время жатвы, а в некоторых деревнях жать было нечего: озимые сгорели, а яровые не взошли. А фронт и го­рода требовали хлеба, чем-то надо было выполнять прод­разверстку. Стояла и еще одна важная и ответственная задача: надо было организовать сев озимых. В Обоянском уезде не хватало половины семян на озимый клин. Была создана специальная посевная комиссия, в обязанности которой входило взять на учет каждое зернышко нынешнего урожая и помочь каждому хозяину отсеяться.