Константин Михайлович угадал: медкомиссию он не прошел. Прямо из военкомата направился в отдел народ­ного образования, чтобы встать там на учет.

В холодной монастырской хоромине застал делопроиз­водителя Елену Семеновну. Она, как всегда, была на своем месте. Как всегда, на буржуйке кипел, позвякивая крышкой, медный чайник, а сама Елена Семеновна бойко строчила на допотопной машинке — печатала какой-то отчет. Все здесь было по-прежнему, как будто в Обомни и не хозяйнчали два месяца деникинцы.

Елена Семеновна встретила посетителя радостно, зарегистрировала, спросила, где он хотел бы работать в новом учебном году, угостили чаем, заваренным на мяте и каких-то еще травах. На прощание скатала, что через три дня можно будет получить хлебные карточки. К тому времени будет также известно, где есть вакансии.

Вроде бы ничего она такого не сказала, а Константин Михайлович шел домой окрыленным. Может быть, его приятно удивила и обрадовала сама атмосфера делови­тости и какой-то особой уверенности, ощущавшаяся в сло­вах и поведении Елены Семеновны. Во всяком случае, сей­час, после посещения отдела, хотелось верить, что со дня на день ученики пойдут в школу.

Еще издали он увидел в окне свое семейство: в центре Мария Дмитриевна, слева Данилка, справа Юрка. Мальчики что-то говорят, тычут в стекло пальцами, смеются. Кон­стантин Михайлович в ответ помахал им шапкой.

— Ну, что с комиссией? — озабоченно спросила жена.

— Прошел регистрацию в отделе народного образо­вания,— успокоил ее Константин Михайлович,— и есть на­дежда получить назначение в Рудовец...

Через несколько дней он получил хлебные карточки и узнал, что занятия предполагается начать после 15 де­кабря. В Липовец возвращаться не придется, там будет по-прежнему работать Мулеван, а вторая Липовецкая уп­раздняется. На одну деревню при недостаче учителей две школы — слишком большая роскошь. Тем более что в дом, который арендовали под школу, вернулась хозяйка с деть­ми.

Начало занятий откладывалось по множеству причин. Не хватало помещений, некоторые школы нуждались в ре­монте, не было ни дров, ни керосина, ни учебников, ни бумаги. А тут еще в дополнение ко всем бедам нака­тился на Курщину тиф. Страшная болезнь косила направо и налево, солдат и мирных жителей, мужчин и женщин, старых и молодых, брала свою дань в городе и в деревне. Не хватало врачей, негде было размещать тифозные лаза­реты, нечем было кормить больных.

Но несчастье несчастьем, а детей-то учить надо. В уезд­ных и волостных ревкомах воевали с бандитами, с сыпня­ком, отправляли рожь и пшеницу на фронт и в Москву, посы­лали людей на заготовку дров в Суджанекие леса, однако не забывали и о школе, готовились в самое ближайшее время начать занятия.

Единственное, что радовало, это успехи Красной Армии. За какие-нибудь две недели фронт откатился далеко на юг, бои шли уже где-то под Харьковом и по ту сторону Сум. Отборные войска генерала Май-Маевского откатывались под ударами красноармейцев. Как никогда прежде, вери­лось, что война скоро закончится и можно будет наконец вернуться в отчий край, на родные поля.

А пока стояла нелегкая задача — перезимовать. Умуд­риться перезимовать так, чтобы никто из семьи не подхва­тил сыпняка, попасть в такую школу, чтобы была недалеко от уездного центра или хотя бы у бойкой дороги, чтобы нашелся там угол для учительской семьи. А если еще при школе будет клочок земли под бульбу и цыбулю, так ни­чего лучшего и не надо. Правда, в Липовце не довелось попользоваться выращенным на огороде, да там ведь не до огорода было.

Неожиданно все устроилось как нельзя лучше. Учи­тельница, работавшая прошлый год в Рудовецкой школе первой ступени, не вернулась на свое место к 15 декабря, осталась работать на родине — в Грайворонском уезде. Поэтому с 17 декабря в Рудовец приказом уездного отдела народного образования был переведен из второй Липовецкой школы учитель Мицкевич.

Это давало известные удобства. Прежде всего Рудовец недалеко от Обояни, Константин Михайлович сможет приходить утром на работу, а к вечеру возвращаться домой. Когда же он сойдется с людьми, приведет в порядок школу и свою комнатушку (худо-бедно, а в каждой школе есть уголок для учителя), то можно будет перевезти весною семью, чтобы лето прожить в деревне. А осенью, глядишь, удастся наконец направить стопы в родные края. Не век же вековать в Обоянском уезде. Если посчастливится, то это будет последняя зима в гостях.

Константин Михайлович ловил себя на том, что в нем растет странное чувство: будто он с семьею отстал от своего поезда, сидит на железнодорожной станции в томительном ожидании, а других поездов нет и нет. Не раз это виделось во сне, не раз возникало именно такое понимание ситуации, в которой они находятся. Да, в Обояни они гости, тран­зитные пассажиры, а раз так, то надо им честь знать да поскорее возвращаться к родным пенатам...

Но это дело будущего, а пока пора приниматься за работу. Константин Михайлович сбегал в Рудовец, осмотрел свою новую школу, поговорил с председателем комбеда. Школа была у дороги на Обоянь, недалеко от церкви и погоста, стояла на большом выгоне, за которым возвышались на пригорке две почерневшие от времени ветряные мельницы. Здание походило на то, в каком размещалась школа в Малых Крюках. Стены точно так же сложены из тонких дубовых бревен, обмазаны глиной и побелены. Такие же окна, двери, крыльцо — как будто одни мастера строили. Единственная разница: Рудовецкая школа красовалась в са­ду среди яблонь, груш, ягодных кустов, а в Малых Крю­ках — ни деревца.

Сама же деревня напомнила учителю Липовец. Как и в Липовце, подковой тянулся от околицы до околицы глу­бокий яр. Не такой, пожалуй, широкий, но зато с более отвесными кручами. Крестьянские избы стояли на той же стороне яра, где и школа, но несколько десятков усадеб перебросилось и на другой берег. Еще с десяток — в уро­чище Поповка, за глубоким рвом. Но что особенно понра­вилось Константину Михайловичу, так это сады почти на каждой усадьбе, а сразу за деревней — настоящий лес, в котором преобладали лиственные породы, как под Пин­ском: дуб, клен, ясень...

Итак, учебный год начинался с большим, очень боль­шим опозданием: официально — только с 15 декабря. Но это официально. На самом же деле во многих школах Обоянского уезда да и всей Курщины занятия начались еще позже. Где-то школьное здание требовало неотложного ре­монта, где-то просто не было учителя, там в школе лежали тифозные больные, а там, боясь сыпняка, родители держали детей взаперти.

В придачу ко всему еще и Дед Мороз вцепился в землю мертвой хваткой. Мало того что у людей не было хлеба, не говоря уже о чем-нибудь там к хлебу, что лютовал тиф,— еще и природа норовила показать бедному человеку свою силу и власть. Ранние морозы давно сковали землю и реки, все время донимал проклятый восточный суховей, зимою приносивший в здешних местах стужу, как летом — паля­щую жару и сушь. Все было против людей: и голод, и хо­лод, и сыпняк.

Тем не менее вскоре после назначенного дня начал занятия в новой школе и Константин Михайлович.

Дети поначалу ходили плохо: из сорока семи учеников по списку посещали школу всего два десятка с небольшим. У кого одежда не годилась для таких лютых морозов, кто был болен.

На какое-то время поднять посещаемость помог ситец. Было это так. На первых порах учитель каждый вечер после уроков спешил в Обоянь, чтобы назавтра затемно пуститься в обратный путь: дороги-то всего километров шесть. Однаж­ды вечером встретил в Стрелецкой слободе разъездного инструктора Поспелова. Тот сказал, что Рудовецкой школе надлежит получить ситец, по пять аршин на ученика. На­завтра нашлась подвода, учитель привез ситец в школу и роздал ученикам. Недели две на уроках было до тридцати шести человек, а потом все пошло по-прежнему.

Мороз, как назло, не отступал. Как дожал перед Новым годом до двадцати градусов, так они, эти двадцать, держа­лись и после рождества. Только малость подсыпало снега. Были дни, когда в школу приходило всего пятнадцать-семнадцать учеников. Чем их меньше, тем холоднее в школе. Больше учеников — больше и дров.

Выручил председатель комбеда. Случилось так, что местный поп сбежал с деникинцами и бросил часть своего имущества. Комбед получил из уезда распоряжение попов­скую мебель и дрова доставить в Обоянь, в тифозный барак. Но дров у попа было много, и председатель комбеда, у которого в школу ходили сын и дочка, несколько раз разгружал сани у школьного крыльца. И детям теплее, и меньше поездок в Обоянь.

Это было очень кстати, так как учитель уже не ходил каждый вечер домой. Не мог: болела голова, ныли ноги, не отпускали колики в спине. А чтобы ночевать в школе, надо было отапливать свою половину, надо было и что-то варить.

Благо учительница, работавшая прежде в Рудовце, припасла кое-чего на зиму. В яме под полом кухни лежало мешка три картошки, несколько корзин свеклы и морковки. По тому голодному времени — целое богатство. Как все это уцелело — сказать трудно. Видимо, в Рудовце очень ува­жали учительницу, раз никто не позарился на ее добро.

Брать без спроса чужое Константин Михайлович, ра­зумеется, не мог. Сказал об этом председателю комбеда. Тот расхохотался, хлопнул учителя по плечу:

— На мою ответственность! Не приедет она зимою за картошкой...

— А весной?

— И весной не приедет. Кто это потащится ради трех мешков картошки за сто пятьдесят верст? А приедет — мы ей из поповского погреба дадим...

Иными словами, у нового учителя Рудовецкой школы была еда, были дрова, не было лишь одного — здоровья. Он и так всю эту зиму чувствовал недомогание, а тут еще навалилось что-то вроде «испанки»: головные боли, ломота в костях, пропал аппетит, зато мучила жуткая жажда. Чтобы отвести болезнь от детей и Марии Дмитриев­ны, он послал в Обоянь писульку, а сам наносил дров, воды, достал из подполья картошки и устроил для себя в школе нечто вроде карантина.

Сутки Константину Михайловичу было совсем худо: подскочила температура, ломило все тело, сон переходил в бред. Однако назавтра, когда примчалась навестить его жена, малость отпустило, и он как ни в чем не бывало кухар­ничал. Мария Дмитриевна принесла липового цвета, чебреца и еще каких-то трав и вскоре ушла, чтобы засветло добраться до Обояни. К вечеру Константину Михайловичу опять сделалось плохо, во сне мерещилось что-то страшное и несуразное. Проснулся он поздно, протопил печь, испек картошки, выпил чаю с травами и... сел за стол писать очередную главу «Новай зямлі».

Эта глава давно уже сложилась у него в голове и про­силась на бумагу. Еще в Липовце, когда работал над главой «Зіма ў Парэччы», у него был готов план продолжения поэмы, но тогда набежали другие дела. Потом было бес­покойное лето, его сменила еще более тревожная осень. По­рою, сидя в лебедевском подвале, особенно бессонными ночами, Константин Михайлович мысленно возвращался к зимним приключениям в Альбути, и перед ним маячили отдельные места главы «На рэчцы». Это должен был быть гимн зиме, ее властной силе, хотелось показать, как бо­рются мороз и зима с неугомонным Неманом. Правда, в но­вой главе автор намерен был вести речь не столько о Не­мане, сколько о речушке, что протекала в Альбути недалечко от лесничовкн и была излюбленным местом его детских забав зимою.

Давно уже звучал в голове зачин главы, где он вспоминал свое далекое и такое светлое детство, ту пору, когда жизнь его еще шла без забот и тревог:

Бывала, толькі чуць разднее,

Чуць трошкі ў лесе пасвятлее.

Глядзіш — на рэчку ён шыбуе

I лёд сякеркаю мацуе,

То падбяжыць і скаўзанецца,

I сам сабе ён засмяецца;

То спыніць крок, замрэ, застыне —

Такая радасць тут хлапчыне!

Константин Михайлович записал две строфы, заду­мался, и перед его глазами, как живые, встали зимние картины: заметенное подворье, глубокие траншеи в снегу, ведущие к колодцу, к хлеву и гумну. Дядька Антось с охап­кой овсяной соломы, у его ног вьется Такса... Все такое близкое, дорогое, незабываемое!..

Здесь, за столом в Рудовецкой школе, учитель Мицкевич на несколько дней превратился снова в маленького Костика, снова бродил по далеким тропкам детства, забывая о на­сущных делах и заботах. Он скользил по замерзшей ре­чушке, отряхивал снег с согнувшихся под его тяжестью деревьев, любовался узорами на окнах. Что ни говори, а есть что вспомнить...

И тут внезапно нахлынула, захватила его всего радость. Самое трудное позади, в подвале больше сидеть не придется. Скоро на смену зиме пожалует весна, а там, если хочешь,— долгожданная встреча с родными краями. Главное, не падать духом, верить и надеяться! Константин Михайлович ощутил, что в душе его что-то поет, ожили какие-то струны и повели ликующую мелодию:

Адкуль тут музыка нясецца?

Чыя тут песня ў душу льецца?..

На новое место

Через день-другой Константин Михайлович уже чувство­вал себя совсем здоровым и утром в воскресенье приехал навестить своих.

— Как угадал! — радостно встретила мужа Мария Дмитриевна.— Я сама собиралась сегодня подъехать в Ру­довец с кем-нибудь, кто будет возвращаться с базара. Узнать, как ты там. К тому же Елена Семеновна заходила: твой заведующий Васильев в понедельник хочет тебя ви­деть...

Константин Михайлович в понедельник встал рано. Надо зайти к Васильеву и бежать в Рудовец, чтобы успеть к занятиям. Он тихонько позавтракал, надел бекешу, поправил одеяло на ребятах, сладко спавших у теплого бока печки, поцеловал в щеку Марию Дмитриевну:

— Если меня долго не будет, значит, пошел прямо в Рудовец.

Морозец с утра держался изрядный, и учитель бодро шагал тихими улицами спящего еще городка. На углу Курской и Монастырского переулка висело большое полотнище:

«Рабочие, крестьяне, все честные граждане!

Освободившая нас от ярма деникинских зверских банд Красная Армия и народ выдерживают бешеный натиск сып­ного тифа. С 15 февраля начинается по Курской губернии Неделя фронта и борьбы с тифом».