За пояс дзядзька закладае

Сваю сякеру, Таксу кліча,

Кусок аладкі ў нос ей тыча

I вон за дзверы выпускае,

А Костусь з торбаю, з лапатай

Даўно чакае іх за хатай.

Курские соловьи

Незаметно пришла весна и принесла новые тревоги и забо­ты. Надежда вернуться домой, на Беларусь, отпадала на неопределенное время. Из скупых газетных сообщений учитель второй Липовецкой школы знал, что там, на бело­русских полях, после очень короткой мирной передышки хо­зяйничают белополяки. Польские легионеры в марте-апреле 1919 года заняли Сморгонь, Лиду и Барановичи, вели бои за Мозырь, прифронтовым стал Минск. Недавно из Обо­яни были отправлены две маршевые роты: одна на Восточ­ный фронт, против Колчака, вторая — на Западный, в Го­мель, где подняла было голову контрреволюция.

Комиссар Винокуров, правда, с особой тревогой всегда говорил о Южном фронте. Возможно, потому, что этот фронт был нацелен прежде всего на Харьков — Курск — Орел, через которые проходила прямая дорога на Москву. Видно, у комиссара саперного батальона была какая-то своя информация о силах и планах армии Деникина, формиро­вавшейся на Кубани и на юге Украины.

Весною оживали дезертиры. До этого они более или ме­нее тихо отсиживались дома, у жениных юбок, а с теплом, когда каждый куст ночевать пустит, выходили с оружием в руках на промысел: грабили магазины, нападали на обозы с продовольствием и товарами, убивали сельских активистов.

Имели место случаи и более серьезных выступлений против Советской власти. Много было разговоров о воору­женном бунте кулаков, спекулянтов и дезертиров в слободе Михайловка Дмитровского уезда. Бандиты сначала жестоко расправились в слободе с представителями Советской власти, потом разгромили уездный милицейский отряд, посланный на их усмирение, захватили раненого начальника мили­ции и двух красноармейцев и замучили их. Порядок в слободе установился лишь после того, как из Курска прибыли две роты особого назначения.

Неспокойно было и в Обоянском уезде. Особому кава­лерийскому отряду под командой Кузнецова, в который вхо­дило полторы сотни добровольцев, тоже хватило работы вес­ною и летом, когда из Суджанских лесов вылезали на оперативный простор под Рыбинские Буды, Ивню, Пены и дру­гие богатые деревни дезертиры, спекулянты и разный дру­гой сброд, охочий до самогонки и крестьянского добра.

Но «зеленые», как тогда иронически называли дезертиров», боялись Кузнецова. У него в отряде были две пулеметные тачанки. Люди всё опытные, обстрелянные, их командир прошел фронты империалистической войны, штурмовал Зимний.

Константин Михайлович видел однажды Кузнецова в Обояни, когда тот со своим отрядом проезжал в сторону Медвянки. Выглядел красный командир весьма воинственно и колоритно. Высокого роста, могучий в плечах, из-под шапки выбивается черный как смоль чуб, залихватские усы. Ладно пригнанный френч перехвачен широким ремнем, на нем в ко­буре наган, у левого бока сабля. Синие галифе с желтыми кожаными нашивками-леями, блестящие хромовые сапоги со шпорами. А белый жеребец под ним не идет, а пишет. Такой же ловко скроенный и форсистый, как и сам седок...

Тогда же пошли тревожные слухи, будто белогвардейские войска заняли почти всю Украину и вот-вот будут под Бел­городом, от которого рукой подать до Обояни. По Курской губернии, словно в подтверждение этих слухов, прокатилась волна контрреволюционных выступлений — в Рыльском, Дмитровском, Льговском, Фатежском и Суджанском уез­дах. Взбунтовались кулаки в деревнях Долженково и Гахово Обоянского уезда. Тут-то Кузнецов и показал, что умеет не только красоваться в седле, но и смело воевать.

Как ни тревожно было в округе, весенняя страда шла своим чередом. Сеяли пшеницу и ячмень мужики, сеяли и коммунары. Коммун в Обоянском уезде было еще мало, пре­обладали так называемые союзы сельской бедноты — не­большие объединения бывших батраков, засевавших теперь для себя помещичью землю и помогавших друг другу

Сеял и учитель второй Липовецкой школы. Как уже говорилось, при доме, который арендовала волость под шко­лу, был сад и порядочный кусок огорода. По договорен­ности с волостным отделом народного образования Кон­стантин Михайлович принялся засевать огород. Вскопали с Марией Дмитриевной несколько грядок и посеяли морковь, свеклу и лук. Достать лошадь было трудно, поэтому поса­дили под лопату пять ведер картошки. Если останутся здесь, в Липовце, жить и работать,— будет хорошее подспорье, а если поедут летом или осенью домой — пусть кто-то, кто при­дет на их место, пользуется на здоровье.

Мысли о возвращении в родные места весною особенно бередили душу учителю второй Липовецкой. С этими мыс­лями он вставал по утрам, о возвращении на родину думал днем, когда занимался с учениками. Это было как наваждение. Конечно, он и прежде много думал о родных краях, о матери, братьях и сестрах, но такого, как сейчас, когда по всякому поводу и без повода возникали мысли о близких, об их те­перешней жизни,— такого еще не было.

Услышал Константин Михайлович, как заливаются пер­вые жаворонки,— и сразу вопрос: поют ли уже жаворонки в Миколаевщине? Сошел снег в Липовце, день-другой бушева­ла вода в яру, разделив деревню надвое, а у него другая тре­вога: широко ли разлился нынче Неман, не натворит ли беды? Зазеленели робкие листочки в дубраве за Папорот­ным, а у него мысль: стоят ли дубы в Бервенце, не добрались ли до них немцы? И так все время. От того, что видел и слы­шал здесь, мысль тотчас переносилась в далекие и дорогие края. То ли такова уж была его натура, то ли просто исто­милась душа по родным и близким, жаждала увидеть их, на­говориться с ними, дохнуть лесным привольем и запахами неманских лугов.

И в этот день, управляясь с Марией Дмитриевной на ого­роде, Константин Михайлович тоже неотступно думал о Смольне, о том, пришла ли уже туда настоящая весна, начали ли сеять.

Солнце уже стояло высоко и грело на совесть. Он снял рубашку и повесил на ветку яблони, на которой заметно про­клюнулись и зарозовели почки. Весна! У забора зазеленела трава, на пригреве буйно вымахала крапива. Когда она успе­ла? Всего какую-то неделю стоит апрельское тепло, а смотри ты, как все пошло в рост. Если б еще весенний дождь освежил землю. А его нет и нет, а так нужно, чтобы он напоил жаждущий влаги плодородный курский чернозем.

Вчера соседка дала Марии Дмитриевне по горстке фасо­ли и бобов да еще щепотку пророщенных огурцов. Констан­тин Михайлович вскапывал теперь грядку, чтобы поскорее бросить эти семена в землю. Может быть, небесная кан­целярия все же расщедрится и отпустит немного дождя на курскую землю. Там, на Беларуси, Балтика, если хочешь, заливает, а тут и капли не упадет, не доходят досюда за­падные ветры, берут верх восточные суховеи.

Занятый делом, он не заметил, как подъехал на пароконке Винокуров.

— Бог в помощь! — весело и не без иронии поздоровал­ся гость.

Был комиссар в летней форме: новая гимнастерка с блестящими пуговицами, галифе, но вместо сапог светлые обмотки, делавшие его ноги длинными и тонкими.

— Привез вам, Константин Михайлович, паек за два месяца и хочу заодно попрощаться. Еду наконец воевать с Колчаком,— выложил все новости сразу комиссар Винокуров.

— Тогда пошли, Николай Иванович, ко мне,— предложил учитель,— пообедаем на прощанье.

Немного погодя комиссар хлебал мучную затирку, заправленную салом с лучком, и расхваливал хозяйку:

— Давно не едал такого вкусного варева.

Разговорились. Комиссар незаметно для себя впал в лозунговый тон:

— Отдаю свою молодую жизнь на алтарь революции. Еду на фронт воевать с белыми, а потом буду возводить светлое здание коммунизма. Вот так-то.

Константин Михайлович посмеивался в ус, слушая Винокурова, и опять сомневался: «Да умеет ли он вообще говорить просто и ясно? Вот уж набрался этих газетных слов!»

В это время отворилась дверь и какая-то женщина вызвала Марию Дмитриевну.

— Что там такое? — спросил Константин Михайлович, когда хозяйка снова вернулась к столу.

— Приходила жена лесника Кафанова. Лесник говорит: если школа не вывезет свои дрова, то за лето люди растащат.

— Где ты сейчас возьмешь лошадь? — с огорчением произнес Константин Михайлович.— Пропадут дрова...

— А где дрова-то? — спросил Винокуров. — Далеко?

Спустя какой-нибудь час Константин Михайлович с комиссаром грузили в лесу дрова на армейскую пароконку. За один раз было не увезти — оставалось еще на полный воз. Комиссар Винокуров, как человек хозяйственный, предложил съездить еще раз. Но пока доехали, разгрузились у школы, возвратилась, уложили оставшиеся дрова, начало уже смеркаться. В лесу стало тихо, прохладно и неуютно.

Константин Михайлович чувствовал себя неловко: человеку завтра в далекую дорогу, а он тут со своими заботами. Вот как задержал. Да лихо их побери, эти дрова!

Когда выехали из лесу, было уже совсем темно. На небе тускло поблескивает звезды, в ложбине стлался туман. Пахло недавно вспаханной землею, зеленым листом, первыми цветами.

Мерно копытили кони, Винокуров с вожжами в руках шел обочь воза и рассказывал о своей жизни в Обояни. Обычно неразговорчивого, его сегодня как подменили.

— Кончил я начальную школу и не знаю, куда по­даться. Надо же как-то научиться еще и хлеб зарабатывать. Тпру! — внезапно остановил он коней.— Слышите? Слы­шите?!

Константин Михайлович не сразу сообразил, в чем дело. Неужели слышна артиллерийская канонада? Насторожил ухо. Нет, только слева несмело подают голос какие-то пичуги, а там, где темнеет стена кустов, пробовал горло соловей.

— Слышу только соловья...

— Вот-вот! Один поет уже давно, а второй только-толь­ко начинает. Слушайте, слушайте, какая разница: один как в дуду дудит, а второй-то какие коленца выдает!

Действительно, один лишь безостановочно техкал, а вто­рой уже разливался на все лады.

Комиссар как-то внезапно ожил, весь превратился в слух и внимание, даже не замечал, что обмотка на левой ноге съехала и вот-вот совсем развяжется.

— Это у одного еще только зачин, а у второго уже, бра­тец, идет кукушкин перелет,— комментировал Винокуров соловьиную песню.— Люблю послушать соловья. Когда-то знал названия всех тринадцати колен... Слушайте! Слу­шайте! Первый перешел на плёнканье, а второй заиграл в лешеву дудку. Чувствуете разницу?

Вечер был теплый, тихий, едва-едва повевал свежий ветерок, сквозь редкие облака пробивалась половинка месяца.

Константин Михайлович смотрел на Винокурова и не узнавал его. Куда девались обычные скованность и стесни­тельность? Это был совсем другой человек, полный жизни, энергии, экспрессии, словно всем существом нацеленный на то, чтобы слушать и слушать песню курского соловья.

— Вот! Второй тоже выравнивается.— Винокуров, вид­но, хорошо разбирался в соловьином пении, знал, какое колено за каким должно следовать, угадывал весь этот порядок и ритуал.

Когда проехали с полкилометра, он снова остановил коней. Дорога уходила в лощину с кустами, и там, в кустах, заливались наперебой четыре, кажется, соловья.

— Слышите?! Слышите?! У каждого своя песня, свой лад. У одного раскат, а у второго опять кукушкин перелет...

Только сейчас Винокуров заметил, что обмотка тянется по росной земле. Поправив ее, опять слушал соловьев, и что-то необычное творилось с человеком. Не мог устоять на месте, вытягивался на цыпочках, становился на один пенек, на другой, упиваясь песней. Временами казалось, что он не в себе, что его забрала песня, что он сам поет вместе с птицами и понимает их песню, ибо вся душа его настроена в унисон этой мелодии...

Таким Константин Михайлович видел комиссара Винокурова в первый и последний раз. Назавтра тот уехал в Курск и оттуда на Восточный фронт. Много позже, уже весной 1921 года, стало известно, что комиссар дивизии Винокуров погиб в Туркестане, наткнувшись на засаду басмачей.

Деникинцы

Лето и осень 1919 года остались в памяти учителя Миц­кевича как кошмарный бредовый сон. За всю свою жизнь, за свои тридцать семь лет он не попадал еще в такой пере­плет, в такое нелепое положение: не было иного выхода, кроме как скрываться от чужого глаза в сарае или в погребе. А если б кто-нибудь подсмотрел, где прячется учитель, и донес?

Ничто вроде бы не говорило о том, что приближаются белые. Учитель завершил в конце мая занятия с первоклас­сниками (старшие ученики перестали ходить в школу еще раньше) и собирался поехать со всею семьей к теще в Обоянь. Но получилось так, что уехала только Мария Дмитриевна с мальчиками, а Константин Михайлович как заведующий избой-читальней и секретарь партячейки (пусть и технический) обязан был целую неделю отсидеть на дежурстве в волости. Людей не хватало: Обоянский уезд­ный исполком постановил мобилизовать на фронт 80 про­центов волостных исполкомов и сельских ревкомов.

Отдежурив, учитель поехал в Обоянь и больше в дерев­ню, можно сказать, не возвращался. Только в конце июня приехал в волость, где председатель волисполкома дал ему подводу, чтобы недавний секретарь партячейки перевез в Обоянь секретарские бумаги (ячейка в полном составе — три человека — влилась в коммунистическую роту и отпра­вилась воевать с Деникиным), а заодно и свой скарб.

Вскоре стало известно, что белые заняли Белгород, Корочу и Новый Оскол. Весь июль прошел в тревоге: фронт приближался к Обояни. Правда, была еще надежда, что красноармейцы не пустят белых за реку Псел. Тем более что бои на линии Рыльск — Коренево — Короча шли долго и с переменным успехом, а Курский укрепленный район был объявлен на военном положении. Значит, все было на­целено на длительную оборону.

Однако еще до завершения жатвы белая армия гене­рала Маевского, командовавшего силами юга России, по­теснила красных и заняла Рыльск, Суджу, а 17 августа и Обоянь.

К счастью, боев в городе не было: пехотный полк крас­ных отошел в сторону Медвянки и занял там новые позиции. Через несколько дней началось контрнаступление частей Красной Армии и белые без боя отступили за Псел, а в Обояни был вновь создан ревком, в который вошли Георгий Косухин, Александр Непиющий и Степан Исаков.