Не успел дядька договорить, как яркая вспышка осле­пила глаза, в хате стало хоть иголки собирай, и почти в тот же миг раздался страшный грохот. У Костика заложило уши. Антось вскочил и тоже вышел из хаты. Мать прильнула к окну. Помилуй, господи: не в гумно ли ударило?

— Что там, мама? — допытывался Костик.

— Ничего, сынку! Спи, не бойся,— сказала мать.— Ско­ро туча перейдет...

Немного погодя вернулись Михал с Антосем.

— Ну как? — спросила мать.

— Где-то в лесу хлобыстнуло,— ответил Михал. — В той стороне, за гумном, где старые березы...

Дождь лил всю ночь и все утро. Утих только к полудню.

Бабка Баландиха и голая березка

После той памятной грозовой ночи Костик заболел. Он весь горел, как в огне, по ночам бредил, вскакивал в посте­ли, звал старших.

— Тише, мой сыночек, тише, родненький! — успокаи­вала сына Ганна.— Давай сменю компресс... А может, со­колик, ты отвару выпьешь? Выпей, мой голубок!..

— Так он же, мамочка, такой горький...

— А где ж ты видел, мой сынок, чтоб лекарство было сладкое? Оно всегда горькое...

Как-то утром, едва рассвело, дядька Антось запряг Сивака и привез из Миколаевщины шептуху бабку Баландиху. Она в округе славилась тем, что лечила от всех болезней, начиная от простуды и кончая грыжей, лечила старых и малых, мужчин и женщин.

Это была худенькая, сгорбленная старушка — поговоривали, что ей перевалило уже за сотню. Жила одна в ма­ленькой и такой же ветхой, как она сама, хатенке, собирала в поле и в лесу разные травки. Баландиха никогда не раз­лучалась с огромным мешком, внутри которого были наши­ты отдельные кармашки для трав. Этим мешком миколаевщинские матери стращали своих непослушных чад:

— Тише! Вона Баландиха идет. У нее мешок большой. Не плачь, не то бабка услышит и заберет в мешок.

Когда шептуха вошла в хату, Ганна хлопотала у печи, а Костик, сидя на полатях, пил чай, настоянный на липовом цвете и сухой малине.

Увидев сгорбленную старуху, мальчик проворно юркнул под постилку: он не столько испугался Баландихи, сколько ее мешка...

Бабка присела на скамеечку рядом с Костиком, погла­дила его шершавой ладонью по голове и зашептала без­зубым ртом:

— Далеко-далеко, за морями, за горами, за лесами и лу­гами, куда ворон и косточек не заносил, растет дерево, а из-под того дерева вытекают три ручейка. В одном вода живучая, во втором гаючая, в третьем силу отнимучая...

Баландиха достала из своего мешка маленькую буты­лочку с водою и трижды брызнула Костику на лицо и на грудь:

— Вода гаючая, вода живучая! Гоните хворь на сухой бор!

Бабка изгоняла «перепуг», лила над головою Костика растопленный воск в мисочку с холодной водой, давала ему нюхать какие-то пахучие цветы и рассказывала Ганне:

— Нет на этом свете ничего сильнее воды: она и огонь любой потушит, и отмоет любую грязь, одного только не может отмыть — грешной души...

На прощанье шептуха достала из своего мешка три пучка зелья и, положив на стол, сказала:

— Вот тебе, моя дочушка, ромашка, вересок и язвенник. Надо запаривать все разом и давать хлопцу по ложечке. Вересок и язвенник можно и отдельно пить...

Баландиха стала собирать свои манатки в мешок и, ухо­дя, наказывала Костику:

— Ну, поправляйся, семечко мое!

— Погодите, бабуля. Вот вам за хлопоты и за вашу доброту, — сказала мать, протягивая ей сверток, в котором были кусок сала и сыр.— Антось сейчас коня запряжет.

— Нет, моя детка, я уж пойду... По дороге разные трав­ки и цветики буду собирать. В лесу передохну, посижу где-нибудь на мху, посмотрю, может, подмаренник цветет, послушаю, как пташки щебечут, как ветер лист колышет...

Вечером, видя, что Костик не спит, подсел к нему на полати Михал:

— Ну, что у тебя, Кастусек, болит? Ничего? Вот и лад­но... Смотри, что я принес.

Отец снял с гвоздя свою лесниковскую сумку и насыпал сыну горсть душистой сочной земляники, среди которой по­падались и черничины.

— Повсюду солнце выжгло ягоды, да я знаю в лесу такое местечко, где и в сухое лето можно полакомиться.

Костик съел несколько ягод и спросил:

— Тата, а тата, почему звезд на небе не видно?

— Затянуло небо... Поди, снова дождь будет.

— Нет! Я знаю почему. Звезды пошли в дом ужинать. Поедят и снова будут светить...

Спустя несколько дней Костик как ни в чем не бывало бегал по двору, помогал Владику и Алесю пасти коров и овец.

— Смотри-ка, а все же Баландиха помогла,— сказа­ла Ганна.

Кто его знает,— уклонился от ответа дядька Ан­тось.— Баландиха вылечила или не Баландиха, но хлопец встал на ноги — и слава богу...

***

Осень в тот год выдалась холодная и дождливая. Как начались дожди к жатве, так и лили до первых замороз­ков. Жито проросло в снопах, отава погнила в прокосах. Правда, грибов уродило, хоть косой коси. Но никого они не радовали: все хорошо в меру.

Солнце изредка пробивалось из-за темных туч, быстро бежавших по небосклону. Холодный дождь сперва лил лив­мя, а потом моросил и моросил без конца... Не унимался ни днем, ни ночью.

— Какая-то напасть господня,— говорила иной раз Ганна.— Все летечко сушило и жгло немилосердно, а теперь гноит...

Хуже нет в такую пору пастуху. Если только холодно, то полбеды: надел старый отцовский кожух, завалился в борозду или под куст — тебе и черт не брат. Еще лучше разложить костерок где-нибудь в затишке, набросать в золу бульбы — и не заметишь, как пролетит короткий осенний день. Зато если уж дождь, то нигде тебе нет спасения: ни сесть, ни лечь, да и от костра мало радости.

В дождь хлопцы пасли на смену: с утра Владик, после обеда — Костик с Алесем.

Случилось, что Алесь приболел и Костику одному дове­лось дрогнуть в поле в такую непогодь. А когда ты один, и день вроде дольше тянется. Он промок и иззяб, как тютька.

— Долой с себя все и на кошачью горку! — распоря­дился дядька Антось, едва племянник вошел в хату.

На кошачьей горке, как называл дядька печь, Кастусь укрылся одеялом, согрелся и сразу повеселел. «Вот если б можно было, не слезая с печи, пасти коров»,— мечтал он.

— Дядечка, сколько дней еще надо пасти? — спросил Костик.

— Дней? Трудно сказать, может, месяц, а может, и больше...

— А все-таки? — добивался Костик.— Так уже невмочь дрожать в поле.

Дядька нанизывал для просушки табачные листья. Он прервал работу, глянул в окно и ответил:

— Видишь, вон у хлева стоит березка? Так вот, когда на ней не останется ни одного листочка, тогда конец пасть­бе — можно забрасывать подальше кнут до весны...

Костик видел с печи деревце, о котором говорил дядька. Березка стояла желтая, но кое-где попадались еще и зеле­ные листики. Ох, долго еще мерзнуть в поле!

Мальчик задумался, притих в тепле и задремал. При­снилось ему, что с березки осыпались все листочки и стоит она такая грустная-грустная.

После разговора с дядькой Костик каждый день нет-нет да и посмотрит на деревце. Листочки осыпались медленно, хотя желтели все больше и больше. На дворе тоже станови­лось все холоднее, дул студеный ветер. По утрам на траве лежал сизый иней. Начинались первые заморозки. Хлоп­цы теперь обували лапти, потому что роса была холодная, не ступить босиком.

— Где-то, видать, снег выпал,— говорила мать.

Однажды Костик загнал коров в хлев, огляделся — нигде никого не видно — и направился к березке...

— Подымайся! Подымайся! — выбивал назавтра ско­вородой о припечек дядька Антось.— Пора скотину выго­нять.

— Нет, дядечка, можно кнуты забрасывать! — выгля­нул из-под одеяла Костик.— Все листья с березки осыпа­лись. Все-все. Сами посмотрите!

— Что такое? — удивился дядька и, не веря своим ушам, подошел к окну. Глянул на березку и рассмеялся.— Ишь, жевжик, как общипал. Только нет, брате, все равно придется еще попасти коров. Плутни твои тут не помогут

Весенние тревоги

Пришла и миновала зима. Вот уж и весна пожаловала. Отец был в хорошем настроении. Он даже не накричал на хлопцев, ходивших на головах во дворе, а только выло­мал прутик и воткнул его в щелку в стене над дверью. Костик заметил это и сказал братьям:

— Тише вы! Вон тата снова прут в стене оставил. Он, тот прут, все-все ему расскажет.

— Ха-ха-ха! — засмеялся Владик.— Ничего тот прут не расскажет, это просто для страху, пугает нас тата.

Но Костик не поверил брату: он упорно думал, что пру­тик, который отец оставляет в стене, в самом деле расска­зывает о тех, кто не слушается мамы или дядьки Антося...

Отец между тем медленно побрел лесной тропкой. В ле­су заметно чувствовалась весна: пахло прелым листом, прошлогодней травой. Земля пробуждалась к жизни после зимнего сна.

Михал остановился в затишке, расстегнул ворот сукон­ной тужурки.

— Весна! — вслух произнес он, подставляя лицо солнцу.

Весна радовала и тревожила Михала. Как-то еще зимой, в самые рождественские морозы, лесничий пан Константин Сенкевич дал леснику понять, что по весне ему надо соби­раться на новое место, в Альбуть. Если на то пошло, он готов поменять Ласток на любое место, только не на Аль­буть. Земли там мало. Лесничовка старая — едва стоит, гумно и хлев — и говорить нечего, одна труха.

Однако самое страшное не это, самое страшное, что в Альбути придется иметь дело с мужиками из Миколаевщины, которые смело и нахально хозяйничают в княжеском лесу. Забот там леснику не обобраться! Вечно будешь между двух огней: не дашь рубить лес, прогневаешь миколаевщинских — те не простят, не станешь справлять служ­бу — объездчик насядет... Вот тут и выбирай, кому лучше услужить — богу или черту. Мало этого: Альбуть совсем близенько от Акинчиц, рукой подать. А известно же, хуже нет жить у лесничего под носом. Правда, сам Константин Сенкевич человек неплохой, так ведь придется еще угождать его помощнику Брониславу Гедрино́вичу, всем троим подпанкам — объездчикам... Да мало ли кому вздумается сесть тебе на шею. Не только на самого ярмо наденут, а еще и Антося впрягут на подмогу: то сходи с наказом к кому-ни­будь из лесников, то найми косцов или жней, то налови рыбы да свези в Несвиж, в княжескую ординацию... Чего только не навалят на несчастного альбутского лесника! Знай смотри в рот пану и подпанку, чтоб им пусто было!

В раздумье Михал шел по лесу. Время от времени оста­навливался и вслушивался в лесную тишь. Это уже была привычка, выработанная за многие годы лесниковской службы. Правда, сегодня, захваченный своими думами, он ничего не слышал и мало был озабочен тем, что делается в лесу. Миновал ложбину, в которой еще лежал заледенев­ший снег, свернул в сосняк. Здесь каждый год весной глу­хари собирались на свой ток. Может, и нынче токуют? Это их излюбленное место.

Михал прошел еще с полверсты в глубь леса, остано­вился, снял шапку и вытер взмокший лоб. Ухо его чутко ловило лесные звуки: не подаст ли где-нибудь голос глу­харь? Нет, лишь где-то в отдалении азартно выбивает дробь дятел. И вдруг совсем близко на осине загудело:

— Чусь-сю! Чуг-ги! Чусь-сю!

— Эк! Эк! Эк! — отозвался второй глухарь.

Михал сорвал с плеча ружье и весь превратился в слух.

— Чусь-сю! Чуг-ги! Чуг-ги! — повторилось снова и смолкло.

Лесник успел сделать несколько быстрых шагов и при­таился за сосенкой. Ухо, и глаз, и все тело его были напря­жены. Так, замерев, он стоял долго, но глухари больше голоса не подавали.

«Что это? Кто там?» — уже по-другому насторожился Михал и тут же забыл про глухарей. Он уже ничего не слы­шал, кроме близких ударов топора. Осторожно, чтобы не спугнуть непрошеного гостя, лесник пробрался сквозь березник и выскочил на тропку, чтобы отрезать порубщику дорогу, если тот пустится наутек: вторым концом тропка упиралась в болотце.

— Гах! Гах! — яростно впивался топор в дерево.

Михал присмотрелся к тропке: следы телеги сворачи­вали в чащу. Он сбавил шаг: теперь, милок, ты никуда не денешься!.. Вон стоит буланый меринок, на возу белеет несколько березовых кряжей, а сам вор спокойно машет топором.

— Бог в помощь, сосед! — весело крикнул Михал.

Рослый хлопчина поднял голову и онемел: он не ждал встречи с лесником. На лице его отпечатались растерянность и страх.

— Ну, браток, давай сбрасывай дровишки,— спокойно и твердо произнес Михал, хотя внутри у него все кипело от злости.— Гужи и вожжи рубить не буду... Поворачивай оглобли в свои Артюхи и скажи отцу, чтоб ехал в лесниче­ство за квитанцией. Привезет билет — будет все ладом. Не привезет — пускай не обижается на меня. И скажи, чтоб не тянул...

***

Игнась Сковородька из Артюхов, чьего сына Михал поймал в лесу, с билетом на дрова не показывался. Надо было что-то решать: нарвется объездчик — не миновать ему, леснику, нагоняя.

На третий день Михал заскочил в Акинчицы. Если Сковородька не выписал билет, что ж, придется доложить Абрицкому. Тянуло в Акинчицы еще и по другому делу, куда более важному: не было покоя на сердце из-за пере­езда в Альбуть. Хотелось знать что-нибудь определенное, скорей бы уж решалось так или этак.

В лесничестве сказали, что билет Сковородька выписал, но насчет переезда Михал так ничего и не узнал. Пан лесничий был в Несвиже, помощник его Гедринович уехал еще дальше — в Минск. Неопределенность осталась, а это было хуже всего.

Домой Михал вернулся слегка под мухой. Дети радостно бросились навстречу: по походке они догадались, что отец заходил к тетке Хруме и, значит, идет не с пустыми карманами.

Отец угостил детей конфетами и прямо на дворе пустился в пляс:

— Эй, Владя! Тащи гармошку!

Всю зиму Владик помогал дядьке Антосю плести лозо­вые короба для телег, за это дядька купил ему на ярмар­ке в Мире губную гармошку. Хлопец очень быстро научил­ся выжимать из нее простенькие мелодии.

Свінні ў рэпе,

Свінні ў рэпе,

Парасяты ў грэчцы,

А музы́ка

Без язы́ка

Каля печы трэцца,—

старался Владик, а отец меленько сыпал польку.

Вышла на крыльцо мать: