— Хлопцы, едем товарняком или обождем, чтобы от­крылся продпункт, и сядем на московский?

Большинство было за то, чтобы ехать, и они поехали, но в дороге пожалели, что приняли такое решение.

Ехалось не только в голоде, но и в холоде. Товарный часами простаивал почти у каждого столба, не только на станциях, но и на всех полустанках и разъездах. Бранились и плевались не только те, кто был против товарного, но и те, кто одержал верх в споре. Под вечер их на каком-то глухой полустанке обогнал московский. Чтобы разрядить гнетущую атмосферу, прапорщик из-под Карташовки, очень спешивший в Курск, достал из своего вещмешка пакет.

— Просили передать земляку в Курске. Да уж пусть он простит...

Все смотрели голодными глазами и глотали слюнки, пока прапорщик развязывал желтую бечевку, развертывал бумагу. Пирог с мясом! На их компанию это был не ахти какой наёдок, но хоть что-то же. Курцы вдобавок еще закурили. Сразу отлегло на душе. А тут и товарняк наконец раскачал­ся, пошел веселее.

Поздно вечером обоянская команда была в Курске, но осталась переждать ночь на вокзале: в городе было небез­опасно, ночью выходила на промысел банда. Вояки обогре­лись в зловонном и прокуренном зальчике, получили в прод­пункте по буханке хлеба, мерке сахару и вяленой вобле. Выпили по стакану чаю и сладко заснули на полу.

Назавтра с утра пораньше Мицкевич со своею коман­дой был в губернском военкомате. Его самого не стали слу­шать на медкомиссии, а послали на дом к земскому врачу, известному специалисту по туберкулезу. Тот должен был ска­зать свое решающее слово. Иначе говоря, судьба Константи­на Михайловича была в его руках.

По совести, он хотел, чтобы его признали здоровым и мобилизовали в армию. Прежде всего была бы уверенность, что он действительно здоров. Во-вторых, кончились бы не­определенность, ожидание, что не сегодня-завтра его все равно сдадут в армию и оставят в местных отрядах или, что вероятнее, как бывшего офицера пошлют на Восточный фронт против Колчака. Рано или поздно это произойдет, не иначе. Все эти комиссии, поездки в Обоянь и Курск — воз­можно, зряшная трата времени и нервов.

Надо сказать, он испытывал не только неловкость, но и прямую вину перед знакомыми, служившими к этому времени в армии, и особенно перед их женами и матерями. Как ты им докажешь, что по состоянию здоровья не можешь служить? Руки и ноги целы, глаза видят, голова есть не только для того, чтобы шапку носить. Значит, здоров,— вот какой меркой меряли люди.

Константин Михайлович шел по заснеженным улицам губернского города и думал о том, что скажет ему доктор и как он будет возвращаться в Обоянь. Хорошо бы сегодня же добраться до Обояни, а там — в Липовец, попрощаться с Марией Дмитриевной, с Данилкой и Юркой. И — в дорогу. Он поймал себя на том, что все время размышляет и прики­дывает, исходя из одного: земский врач, к которому он идет, даст согласие на его мобилизацию. На этом и основывался, планируя, как будет вести себя в эти оставшиеся дни, ибо позже, когда на его хилые плечи снова наденут шинель, уже кто-то другой будет распоряжаться его временем, им самим. Словом, он морально подготовил себя к тому, что его заберут в армию, и в соответствии с этим складывался бег мыслей и забот.

В размышлениях о том, хорошо ли он делает, что остав­ляет жену и детей в глухой деревне среди малознакомых людей, Константин Михайлович подошел к большому дере­вянному одноэтажному дому с белыми окнами и поднялся на высокое крыльцо. На его звонок вышла деваха в клетча­том шерстяном платке и сказала:

— Доктор уехал в Москву. Говорил, что должен вер­нуться в понедельник.

Этот ответ выбил Константина Михайловича из колеи, однако, пока он добрался до губвоенкомата, снова пришел к убеждению, что все это лишь временная отсрочка, не более. В военкомате попросил, чтобы его направили к другому врачу. Нет, приказали ждать и выписали паек еще на четверо суток. Константин Михайлович слонялся по Курску, ходил несколь­ко раз на вокзал в надежде увидеть кого-либо из знакомых, ночевать приходил в губвоенкомат и, прежде чем улечься спать на облезлой кушетке, прочитывал свежие газеты. В «Правде» за 4 февраля 1919 года наткнулся на сообщение об открытии I съезда Советов Белоруссии, прочел текст при­ветственного выступления на нем Свердлова. А в «Известиях ВЦИК» была небольшая заметка, что 2 февраля создана Литовско-Белорусская республика. Было непонятно, почему сразу после провозглашения Советской Беларуси произо­шло слияние с Литовской республикой, а в числе руководи­телей объединенной Литовско-Белорусской республики не было Змитра Жилуновича.

Четыре ночи провел Константин Михайлович в Курске, дожидаясь доктора. И жестко было спать на кушетке в губвоенкомате, и холодно под шинелью. В понедельник утром он уже сидел в докторской приемной. У врача было свое правило: первым делом он принимал тяжелых больных, потом — военных и уж после — всю остальную публику, поэтому очередь подошла быстро.

Высокий, сутуловатый старик внимательно и спокойно выслушал Константина Михайловича, расспросил о его жизни, об армейской службе, о том, что он поделывает сейчас и веско сказал:

— Молодой человек, ваше здоровье в ваших руках. В правом легком процесс прекратился, а в левом — продол жается. Надо пить свежее молоко и яйца, есть побольше мяса с чесноком. Все, все понимаю, батенька, но я говорю так, как оно есть. Это единственное спасение. Организм у вас крепкий, и он не поддается болезни, но ему надо помочь, чтобы он победил. Имейте это в виду. Где вы живете? В дерев­не? Тем более... Старайтесь пить свежее молоко без ограни­чений. На год даю вам охранную грамоту, ни о какой армии и мобилизации не может быть и речи. Понятно?

С тревожным и противоречивым чувством возвращался Мицкевич в губвоенкомат. Значит, дело серьезно, если не со­всем худо. Надо полагать, доктор тактично не сказал всего о дальнейшем развитии болезни. Пить молоко? А где ты его наберешься? Купить бы вдоволь молока для Данилки и Юрки...

Правда, порою мысли принимали иное направление. А мо­жет, не так уж страшна болезнь? Сам доктор говорил, что организм крепкий и борется. Да и кашляет сейчас он вроде бы меньше, чувствует себя бодро. Внешний вид неважнец­кий, но не такой чахоточный, как у некоторых, сидевших в приемной.

Еще больше Константин Михайлович воспрянул духом, когда, получив в губвоенкомате официальное заключение, сел на вокзале в пассажирский поезд на Белгород и часа через три был уже на станции в Ржаво, где тоже не пришлось дол­го ждать. Иначе говоря, еще засветло он был в Обояни и сра­зу поспешил в уездный военкомат. Там ему выдали поло­женный документ об отсрочке, и он успел еще забежать в отдел народного образования. Делопроизводитель Елена Семеновна удивилась:

— Вы, Константин Михайлович, видно, сговорились с Мулеваном: он сегодня тоже вернулся и поехал в Липовец... Да, хорошо, что вспомнила. Какие-то посылки пришли из Москвы на ваш липовецкий адрес. С почты все звонят и зво­нят: где ваш Мицкевич?

— Наконец-то! — обрадовался Константин Михайло­вич.— Наконец москвичи отозвались. Я давно жду эти посылки. Уже и перед учениками было неловко, что их так дол­го нет...

Этот день был для Константина Михайловича на редкость счастливым или, точнее сказать, удачливым. Мало того что быстро и без приключений добрался,— еще и долгожданные посылки пришли. А тут, только он вышел из отдела народного образования, ему навстречу сам Винокуров в санках.

— Ну как, занятия в среду будут? — весело приветство­вал он Константина Михайловича, соскочил с санок и крепко пожал ему руку.— Забраковали, говоришь? Ничего, поправ­ляйся... Работа найдется... Хорошее дело у нас делаешь. Я тебя еще на одну должность сосватал... Садись, отвезу в Липовец. Там тебя жена и дети ждут не дождутся...

— Сперва правь, Николай Иванович, на почту, а потом в какую-нибудь харчевню. Есть охота, аж голова кружится... На почту зачем? Дошли наши посылки с сухарями, теперь москвичи что-то взамен прислали... И давай-ка, браток, обе­щанные газеты и книги. Избу-читальню в школе оборудуем. Пускай люди читают газеты, ума набираются.

Пока то да се, пока Винокуров управился со своими делами, а Константин Михайлович получил на почте московские по­сылки да на минутку забежал к Каменским,— прошло немало времени. Поэтому выехали поздно и сразу взялись подстеги­вать коня; хотели догнать три фуры-пароконки, отправившие­ся из Обояни в Вышний Реутец вскоре после обеда. Вместе ехать было бы веселее и спокойнее: пару дней тому бандиты напали на обоз, шедший с Марьинского сахарного завода, одного красноармейца убили, а двоих ранили.

Проехали всего с час, как на синем небе дружно высыпа­ли звезды. Сухой ветер тянул с востока, переметал снегом дорогу. Примораживало. Зима не сдавала позиций.

Винокуров передал вожжи своему пассажиру, а сам достал из-под соломы попонку, накинул на плечи себе и Константину Михайловичу и сказал;

— Сегодня и тулуп пригодился бы...

Сытый мерин не очень-то поспешал, Винокуров время от времени взмахивал кнутом, стегал его по хвосту и жало­вался:

— Прошусь на Восточный фронт, хочу повоевать с Колчаком — не отпускают. Сижу без толку в этом саперном батальоне, стал не комиссаром, а каким-то интендантом...

Константин Михайлович молчал: мучили угрызения со­вести, что в это ответственное время заболел и не может, как все, пойти в армию, не может взять на свои плечи хоть частицу общей ноши, чтобы иметь право на мир, хлеб

— Ничего, не горюй,— хлопнул его по плечу Винокуров, словно читая в мыслях.— На твою долю тоже дел хватит. В Липовце партийная ячейка организуется, я тебя в технические секретари советовал... В волости уже был разговор на этот счет... Ты же наш человек, сочувствующий в полном смысле слова... Опять же: будет партячейка — будет и изба-читальня...

Константин Михайлович думал о своем: вот обрадуются завтра ученики, когда он скажет, что привез московские по­сылки. Они уже и не надеялись что-нибудь получить за свои сухари. А тут на тебе! Значит, сегодня он везет в Липовец не просто посылки, а радость детишкам. Пусть маленькую, но радость!..

Разговору помешала стрельба, начавшаяся где-то впе­реди. Остановились, прислушались. Вскоре стрельба перешла в одиночные выстрелы, а потом и они стихли. Винокуров под­стегнул коня. Через каких-нибудь полчаса на дороге что-то зачернело, послышались голоса.

— Видно, наши,— сказал Винокуров и дернул за вож­жи.— Что такое? Почему стоите? — спросил он, увидев пароконки своего батальона.

— Стрелял кто-то,— послышалось в ответ.— Потому и остановились...

Винокуров легко объехал обоз, проскочил вперед и отдал команду:

— Все за мной!

Вскоре миновали Медвянскую Слободу и без приключе­ний добрались до Вышнего Реутца. Светало. Винокуров передал вожжи красноармейцу Гришке Холодову, который без приключений и привез Константина Михайловича во Второй Липовец.

— Мамочка, наш татка приехал! Татка приехал! Тат­ка! — завопили на крыльце Данилка с Юркой, когда отец слез с саней и первым делом принялся доставать из соломы посылки.

— В хату, в хату, хлопцы! — сгреб Константин Михай­лович сынишек, не выпуская из рук посылки.— Просту­дитесь...

У печи стояла Мария Дмитриевна и вытирала слезы:

— Где ж это ты, Костик, запропал? Мы уже глаза проглядели...

Московские посылки

После завтрака в тепле Константина Михайловича смо­рил сон. Что ни говори, а в дороге по-настоящему не выспишь­ся. Вздремнуть можно, но разве ж это сон? Не раздеваясь, он прилег на полати, укрылся шинелью и, хотя Данилка с Юр­кой то бегали по комнате, то шебуршали под полатями, крепко и сладко заснул.

Снились ему отец с дядькой Антосем. Давно он не видел во сне отца так близко и отчетливо. Был тот в настроении, возможно, даже заглянул к тетке Хруме — в глазах свети­лась какая-то особенно светлая усмешка. Отец будто бы высыпал из кармана на стол несколько горстей конфет, а дядька Антось принес из своего тайника лесных орехов. Пот­чуют они малышню, а Владику все мало: таскает то из одной, то из другой кучки себе в карман. Дядька заметил и хлоп Владика по руке, а тот в плач...

Так было во сне. А наяву плакал Юрка. Малыш чего-то не поделил с Данилкой и справил крик. Константин Михай­лович встал и пошел умываться.

Во второй половине избы шумели ученики. Кто-то из них, должно быть, видел, как учитель выгружал из саней посылки, и тут же деревню облетел слух: учителя так долго не было, потому что его вызывали в Курск получать на центральной почте московские посылки. По тому, как шумно было в клас­се, Константин Михайлович заключил, что сбор там немалый.

Он выпил стакан чаю и переступил классный порог. Ученики сразу притихли и настороженно смотрели на учителя.

— Ну, что будем делать? — Константин Михайлович заговорщицки глянул на детей, понимая их настроение.— Будем сегодня решать задачи?

— Нет! Давайте делить посылки! — выкрикнул кто-то с последней парты.

— Делить так делить!

Хлопцы мигом притащили с учительской половины все пять посылок и разложили на столе.

— Костик, сбегай принеси ножницы,— кивнул Константин Михайлович на дверь своей квартиры.

Наступила торжественная минута. Сергей Емельянов держал над столом мешок, облепленный сургучными печатями, а первоклассник Костик Мозолевский осторожно разрезал ножницами нитку и срывал сургуч. Когда по­сылка с одной стороны была вскрыта, приступила к своим обязанностям первоклассница Нина Холодова. Она доставала из мешка присланные вещи и раскладывала их на передней парте — мужские в одну сторону, женские в другую.

Чего тут только не было! Одежда старая и новая, светлая и темная, шерстяная и хлопчатобумажная, дорогая и дешевая, размеров больших и малых. Во втором посылочном мешке среди всего прочего оказался реквизит какого-то циркача: вышитые бисером и блестками рубашки, шаровары с си­ними лампасами, турецкие фески и пестрые тюбетейки. Каж­дую новую экзотическую вещь дети встречали дружным смехом. Посмеивался в ус и Константин Михайлович: привез-таки радость мальчишкам и девчонкам!..