Константин Михайлович успокаивал себя: не может быть, чтобы сухари пропали в дороге, не дошли до Москвы. Просто задержались на почте, пока их отправили, потом — пока попали к московским школьникам, пока те собрали посылку в Липовец. Тут надо, чтобы не две недели про­шли, а куда больше. Сухари нынче заманчивая штука, но не может быть, чтобы из семи посылок ни одна не дошла. Ну, положим, не дошли, пропали все сухари, но письмо-то не должно пропасть. Кто на него позарится? Возможно, потому и не отвечают из московской школы, что сухари не дошли, а только письмо. А что отвечать на письмо? Вот пройдет еще с месяц, тогда можно чего-то там ждать, а пока еще рано бить тревогу.

Ясно только одно: скоро рождественские каникулы, а после них многие ученики не придут в школу, потому что начнутся самые морозы. Нужны, ох как нужны теплая одежда и добрая обувь.

Однажды, когда учитель в тревоге ждал желанной вес­точки из Москвы, после занятий к школе подъехала военная пароконка и остановилась у калитки. Констан­тин Михайлович сразу догадался, что за гости. В саперной части, что прибыла с румынского фронта и стояла за Выш­ним Реутцом, были только тяжелые обозные фуры и двуколки.

На повозке сидели два красноармейца. В одном учи­тель сразу узнал Винокурова, теперь комиссара саперного батальона. Был он в длинной шинели, в новой солдатской папахе, на боку, как всегда, маузер и кожаная сумка через плечо.

— Товарищ Мицкевич, имеется к вам просьба,— протягивая руку, приступил Винокуров к делу еще на крыльце.— В нашем батальоне двадцать два совсем неграмотных красноармейца. Не умеют ни читать, ни писать. Советская власть должна обучить их грамоте. Помогите нам успеть за зиму. Занятия через день. Будем возить Вышний Реутец и обратно. Идет?

Константин Михайлович, вспомнив доклад Винокурова в Малых Крюках, усмехнулся: смотри-ка, умеет говорить просто и ясно. Пригласил гостя в классную комнату. Винокуров не стал возражать, снял папаху, расстегнул шинель и сел за парту.

— Рассчитываем на вас, товарищ Мицкевич, на вашу пролетарскую сознательность. На время работы в военной школе грамотности возьмем вас на все виды довольстшя, как красноармейца. Паек будете получать...

— Согласен, но при одном условии...

— Каком? Если в моих силах...— встал Винокуров.

— Мне нужно пар десять обуви, хотя бы пяток шинелек, несколько комплектов верхнего обмундирования. Не пугай­тесь... Самого поношенного, что идет на списание. Детям не в чем ходить в школу.

— Это организуем. Как вы смотрите, товарищ Мицке­вич, на то, чтобы сегодня начать занятия?..

По дороге в Вышний Реутец Винокуров рассказал, что занятия будут проходить в тамошней школе. Учительница есть, но она не может заниматься с красноармейцами: у нее малые дети и сама больна.

Едва остановились у школы, как строем подошло десят­ка два бородачей. Вслед за учителем и Винокуровым вошлв в класс, стали рассаживаться за партами. Винокуров пере­считал красноармейцев и спросил:

— Где еще три человека?

— В наряде, товарищ комиссар.

— В дальнейшем никаких нарядов для учащихся а дня ликбеза.

Так Константин Михайлович стал работать а двух ме­стах. Когда Мария Дмитриевна пеняла ему, что почти не бывает дома, а все время пропадает то в одной, то в другой школе, он отшучивался:

— Я, как тот сапожник, что говорил: «Если 6 я стал ко­ролем, то жил бы лучше любого короля, потому что по ве­черам шил бы еще сапоги». Так вот и я... Мало мне работы в одной школе, обзавелся еще и другой...

Правда, вскоре преподаватель военного ликбеза получил свой паек за январь 1919 года: мешочек крупы, с полпуда муки, небольшую головку сахару, литровую мерку постного масла, соль и две мороженые рыбины. Вместе с пайком он привез списанную армейскую обувь, шинели, гимнастерки.

Назавтра после уроков объявил:

— Ребята, внимание! У кого сносилась обувь и нечего надеть, останьтесь. Я тут кое-что раздобыл для вас... А ты, Мишка, сбегай за Костиком, пусть придет выбрать ботинки...

— А когда девочкам скажете остаться? — смело спро­сила Нина Пашнева.

— Придет и ваш срок, обождите немного,— ответил учи­тель.— Не может быть, пришлют что-нибудь москвичи. Толь­ко наберитесь терпения... Да и ситец скоро будет. Придется девочкам по метру накинуть.

Константин Михайлович принес мешок с добром, выдан­ным ему накануне по приказу Винокурова. Все, конечно, было не по росту, но едва он вытряхнул на пол содержимое мешка, как ученики ринулись примерять.

— Нет-нет! — поднял руку Константин Михайлович.— Обождем Костика Мозолевского. Он уже второй месяц в школу не ходит. Ему первому выбирать.

Дети обступили кучу тряпья и обносков и горящими глазами смотрели на нее. До чего довела война! Старшие отталкивали младших, лезли вперед. Василий Мерцалов поглядывал из-за плеча Семена Астахова и чуть не плакал: вдруг ему ничего не достанется. Это заметил Константин Михайлович.

— Иди, Вася, выбирай себе шинель и рубашку,— решил он порадовать своего лучшего ученика.

Василек шмыгнул носом и в растерянности замер перед горой одежды, не зная, что примерить. Он поднял и отложил одну шинель, вторую, а третью попробовал надеть, но и она оказалась ему длинна и широка.

— Ха-ха-ха! — рассмеялся Саша Емельянов.— Тебе, Васек, лет пять похлебку каждый день хлебать, только тогда шинель подойдет.

— Ничего,— не растерялся Василий, сбросил шинель, взял ее под мышку, а потом вытащил из кучи и рубашку, уже не глядя, наугад.— Мать ножницами чахнет — и будет в са­мый раз. Из длинного короткое всегда выйдет...

В это время прибежал и Костик Мозолевский, сел на пол и стал примерять ботинки.

Через каких-нибудь полчаса ученики расхватали всю груду, осталась только пара громадных, как лыжи, башмаков.

Учитель был счастлив, что хоть таким образом ребята получили вознаграждение за сухари.

А время летело. Вот уже и четыре недели, как ушли по­сылки, а в ответ ни словечка. Что могло стрястись? Констан­тин Михайлович чувствовал себя виноватым перед ученика­ми, однако надежды еще не терял.

Каждые понедельник, среду и пятницу в три часа дня око­ло школы останавливалась пароконка, учитель одевался и ехал туда, где ждали его бородатые ученики. Заниматься с ними, неграмотными красноармейцами, было с одной сторо­ны легче, чем с детьми, а с другой и труднее. Все они охотно брались за книгу, но не всем учеба давалась одинаково. То ли память у некоторых была дырявая, то ли голова занята мыс­лями о женах и детях, но дело не шло. Зато надо было видеть, какой радостью горели глаза тех, кто сам уже научился чи­тать или писал большими корявыми буквами письмо домой.

К концу рабочего дня в батальонном ликбезе с разреше­ния Мицкевича входил в класс Винокуров и раздавал красно­армейцам свежие газеты и брошюры. Вот и домашнее зада­ние: прочесть все заголовки. Обычно это были местные газеты «Курская правда» и «Волна», но иногда попадались и цент­ральные. Однажды, давая задание ученикам, Константин Михайлович наткнулся на сообщение о том, что 1 января 1919 года в Минске создано Временное Рабоче-Крестьян­ское Советское правительство Белоруссии, председателем которого избран Змитер Жилунович, тот самый Жилунович, что летом 1909 года приходил навестить его в тюрьму на Добромысленском переулке.

Дома Константин Михайлович рассказал Марии Дмитриев­не о провозглашении Советской Беларуси.

— Весной едем в Минск,— возбужденно говорил он же­не.— Теперь место там для нас найдется. Хватит, помыка­лись по свету. Пора возвращаться на родную землю.

— Почему в Минск, а не в Вильно? — возражала Мария Дмитриевна.— Там же у меня наследство, половина дома моя, если за войну не пошла дымом...

— Нет, только в Минск... Минск теперь — столица Бела­руси, там народ, которому я служил и служить буду. Вот когда пришла пора поднимать Беларусь, как говорил когда-то Карусь Каганец. Праздник, праздник на нашей улице!..

Мария Дмитриевна не сдавалась, выдвигала свои аргумен­ты в пользу Вильно. Константин Михайлович словно не слы­шал ее:

— Если ничто не помешает, женушка, так в мае или июне двинем домой, в Белоруссию! Не падай духом!

— Дай-то боже!

Как-то в среду Константин Михайлович заканчивал уроки в ликбезе. Как всегда, пришел Винокуров, принес газеты. В них сообщалось, что Красная Армия заняла Барановичи, Лунинец и Пинск.

— Прочту Марии Дмитриевне,— сказал он, пряча газету в карман.— Это же скоро четыре года, как мы из Пинска. Вот как время летит,— вздохнул он и задумался.

Но в тот день прочитать газетные новости Марии Дмит­риевне не довелось. Он уже садился в пароконку, как ему сказали, что надо явиться в Вышне-Реутчанскую волость. Там лежала телефонограмма: Мицкевичу предписывалось срочно прибыть в военкомат. Хотел побывать сперва в Липовце, поставить в известность жену, но Винокуров предло­жил ехать в уезд с батальонным обозом.

— За ночь, Константин Михайлович, доберетесь до Обоя­ни, заскочите в военкомат и с обозом же вернетесь. Чтобы не мерзли в дороге, дам вам тулуп. Это самый лучший вариант.

— Меня, Николай Иванович, беспокоит, что жена не будет знать, где я подевался... Пошлите, пожалуйста, человека в Липовец. Ему все равно бы меня везти. Я сейчас черкну пи­сульку Марии Дмитриевне...

На комиссию

Константин Михайлович лежал под теплым тулупом в санях и размышлял.

Неделю тому назад вызвали в военкомат Мулевана, и он пока не возвратился. Не взяли ли его в армию? То же самое, видно, ждет и его, Мицкевича. Скверно, что не заглянул в Липовец, не попрощался с женой, с Данилой и Юркой. А мо­жет, и лучше, что поехал сразу,— слез меньше. «Кто тебя возьмет, такого дохляка?» — утешал себя Константин Ми­хайлович, а сам думал о том, о чем уже договорено с Марией Дмитриевной. Если его заберут в армию, то жена возьмет назначение на его место во вторую Липовецкую школу и зиму как-нибудь перебьется. Конечно, трудно будет управляться со школой и с маленьким Юркой (ему всего второй год), но другого выхода нет. Хата хорошая, зимовать в ней можно, дрова есть, картошки на зиму хватит, хлебный паек получит на себя и на детей...

Дорога была трудная и долгая, но и ночь зимняя тоже не коротка. Светало, когда обоз со стороны Медвянки миновал Троицкий собор. Высокий купол на фоне синего звездного неба выглядел, как всегда, величаво и таинственно.

Константин Михайлович рассчитывал забежать сначала к Каменским, выпить стакан чаю и передать поклон от Марии Дмитриевны. Потом пойти в военкомат и, если там не задер­жится долго, то с обозом, который в Обояни должен был за­грузиться мукой и сахаром и в полдень захватить его у военкомата, уехать назад, чтобы к вечеру быть дома, в Липовце.

Таковы были планы, но вышло все иначе. Обоз, вместо того чтобы свернуть в Казачью слободку, где была мельни­ца, сначала направился в сторону бывшей женской прогим­назии, во дворе которой был склад армейского снаряжения. А это рядом с военкоматом. Константин Михайлович соско­чил с саней, наказал ездовому, чтобы стерег тулуп, и подал­ся в военкомат. Да там и застрял на весь день.

Медицинская комиссия, которая решит его дальнейшую судьбу, соберется только после обеда, а пока берись-ка, то­варищ Мицкевич, да составь на основе сведений из волостей отчет о регистрации бывших офицеров и военных чиновников по Обоянскому уезду.

— Братцы, пощадите, отпустите на часок,— взмолился Константин Михайлович,— вчера не ужинал и сегодня еще без завтрака.

Заместитель военкома, пожилой невысокий шахтер с ши­роким, крапленным углем лицом, послал красноармейца куда-то на воинскую кухню. Тот принес солдатский котелок густого крупяного супа и изрядный ломоть хлеба. Константин Михайлович перекусил и принялся за дело. Пока он подсчи­тал всех офицеров и чиновников, разнес по специальностям, составил по форме список всех 74 человек, собралась и ме­дицинская комиссия.

Ее решение было неожиданным. Местный врач побоялся направить Мицкевича в Красную Армию, но не хватило у него и смелости дать освобождение от воинской службы. Что за хрипы в груди? Константин Михайлович не отрицал, что на румынском фронте заработал туберкулез, но и не козырял болезнью, не просил, чтобы оставили дома. Поэтому обоянская медицинская комиссия 31 января 1919 года реши­ла: послать ротного командира бывшего подпоручика Миц­кевича в Курский губвоенкомат на предмет определения его годности к воинской службе.

Получив на руки официальное отношение, Константин Михайлович собрался пойти к Каменским, а потом в уездный отдел народного образования. Вообще он был согласен идти в Красную Армию и без курской комиссии, только бы разре­шили поехать попрощаться с женой и детьми. Тут заместитель военкома замахал руками, накричал на него, не позволил сходить и к Каменским, а назначил старшим команды из семи прапорщиков и подпоручиков и приказал сейчас же следовать на железнодорожный вокзал, ибо скоро отправляется узко­колейный состав из Обояни на Ржаво.

Он успел только позвонить заведующему уездным отде­лом народного образования Непиющему:

— Дорогой Александр Федорович, еду сегодня на комис­сию в Курск. Кажется, пойду в армию. Пожалуйста, назначь­те на мое место жену, как мы и договаривались... У нее сред­нее педагогическое образование, есть и кое-какой стаж. Где работала? В Пинске, в железнодорожной школе...

Ох и намаялся Константин Михайлович, пока добрался до Курска. Намерзся, наголодался дальше некуда. Ехалось так трудно и медленно, что и не будь он болен, можно было за такую дорогу не то что заболеть, но и отдать богу душу.

Паровозик с двумя вагонами вышел из Обояни с большим опозданием. Как он ни пыхтел, однако в Ржаво Мицкевич со своею командой попал, когда пассажирский поезд из Харько­ва на Курск уже миновал выходные стрелки. Следующий поезд — московский, будет около полудня, часов через две­надцать, но на него, возможно, и не сядешь. Решили ехать товарняком. А тут еще так сложилось, что на продпункте не успели отовариться. Приехали в Ржаво поздно, после по­луночи, а продпункт открыт только до двенадцати. Уезжали в Курск на товарняке в шесть утра, а продпункт еще на зам­ке. Иначе говоря, приехали голодными и уезжай голодными. Мицкевич как старший команды поставил на обсуждение: