Константин Михайлович развязал мешок, в который Мария Дмитриевна упаковала все необходимое: постель, торбочку со съестным, медную кружку, которая вполне могла сойти за чайник, ложку с вилкой. Нож-складешок был у него всегда при себе. Что ж, можно обживать избу. Пошел он в гумно, набил матрас овсяной соломой, положил на кровать, достал подушку, одеяло. Когда набивал матрас, обнаружил под соломой изрядный запасец су­хих дров. Пусть извинит хозяин, если он возьмет без спро­су охапку-другую.

Печка, правда, оказалась норовистой. Видно, давно не топили: не только дрова, но и солома не хотела гореть. Дым безбожно валил в комнату. Но не зря когда-то в Пинске, когда Константин Михайлович жил на квартире у фельд­шера Балевича, он сдал экзамен по растапливанию печи. Спустя каких-нибудь полчаса в голландке так и гудело. Вот что значит опыт! А Константин Михайлович жарил на тон­кой лучинке сало и думал свою думу.

Может быть, Липовец в смысле литературной работы будет для него более счастливым, чем Малые Крюки. Школа школой, но он же не может не писать. А когда пишется, так и живется веселее. Коль берешь перо в руку, значит, у тебя есть что сказать людям. Жаль, что таких минут ста­новилось все меньше и меньше. Осенью и зимою еще куда ни шло: учитель Константин Мицкевич время от вре­мени становился Якубом Коласом или Тарасом Гущей. А за лето, считай, ни разу не посидел по-настоящему над чистым листом. Не до этого, иным занята голова! Эх, скорее бы домой, на Беларусь! Вот там бы он ожил, это точ­но. Как рвется туда изболевшаяся душа, как изжаждалось сердце! Хоть бы на миг одним глазом глянуть на род­ную и дорогую землю! Но там хозяйничают немцы.

А я хацеў, каб год мой новы

Вярнуў мяне ў мой родны кут,

На Нёман светлы, ў лес хваёвы,

У тыя вёскі, дзе наш люд,

Дабрэйшы ў свеце, лямку цягне

I лепшых дзён і волі прагне...

А еще через десять дней, 1 ноября 1918 года, во второй Липовецкой школе начались занятия. Около полусотни мальчишек и девочек сидели за новыми партами и насто­роженно и внимательно смотрели на незнакомого учителя.

Ему уже за тридцать, он среднего роста, во всем военном, поношенном, но чистом и аккуратно выглаженном, в новых сапогах тоже военного кроя. На худощавом загорелом ли­це — небольшие черные усики и бородка, глаза глядят то добродушно и весело, то серьезно и строго. Говорит живо, ярко и понятно. Вот прошелся между партами, постоял у последней, положил руку на плечо первокласснику Васи­лию Мерцалову. Тот вспыхнул и весь просиял от радости. Ученики следят за каждым шагом нового учителя, ловят каждое его слово и гадают, каким он будет: злым, грубым или всегда таким же добрым, приветливым, как сегодня, в первый день учебы.

Вскоре переехала в Липовец и Мария Дмитриевна с Да­нилкой и Юриком, и сразу ожила вторая половина школь­ного здания. Конечно, у Константина Михайловича забот прибавилось: надо было обживать новую обитель, думать о запасах съестного, одежды, дров на зиму. А тут еще нет по­коя: то позовут в волость, то в уезд. Поначалу беспокоило больше школьное начальство: сколько учеников во второй Липовецкой, как обеспечены учебниками и бумагой, имеют­ся ли круглые сироты?

Потом стали обращаться из Вышне-Реутчанского воло­стного совета, из Липовецкого комитета бедноты, под­ключился и уездный военкомат. По стране шло всеобщее военное обучение трудящихся. Бывший ротный командир Мицкевич получил через волость форменный бланк: по этому образцу он должен был составить список жителей деревни — строевых и нестроевых солдат и офицеров, которые служили в армии и были на фронте, воевали еще с японцами или недавно с немцами.

Пришлось в одну из первых же суббот отпустить уче­ников немного раньше обычного. Четверо старших ребят остались напилить и наколоть дров: с понедельника начи­нали топить. Девочки получили задание прибрать и помыть пол в классе. Вторая Липовецкая школа была пока, при­бегая к современной терминологии, на самообслуживании...

Константин Михайлович взял проводником Василия Мерцалова и двинулся в обход по деревне, чтобы со­ставить тот самый список для военкомата. Через своих уче­ников он уже мало-мальски знал липовчан, служивших в армии и пока остававшихся дома, но надо было каждого из них повидать, с каждым побеседовать.

Ох и помесил тогда грязи в Липовце Константин Михайлович! Два дня перед этим шел холодный дождь со снегом, моросил он и нынче с утра, но после обеда распогодилось, выглянуло солнце. Видимо, дело шло к заморозкам — порывами налетал резкий студеный ветер. Он мог принести первый настоящий снег. Казалось, им набухли темные зловещие тучи, которые стремительно гнало с северо-запада.

Учитель не рад был, что выбрался в такой день на дерев, ню, но тянуть дальше было нельзя: завтра приедут из волос­ти за списком, а он еще не составлен.

Маленький, живой и легкий Василёк Мерцалов, казалось, не бежал, а катился по грязи — так умело и ловко выбирал дорогу среди луж и колеин, а Константин Михайло­вич вроде и старался попадать в его следы, но прова­ливался глубоко и с трудом выдирал сапоги. К тому же при­шлось переходить яр, где грязи и воды было по колено, не меньше. В самых топких местах были проложены клад­ки, но сейчас, после дождя, их затянуло грязью, и только благодаря Васильку учитель более или менее благополучно переправился на ту сторону яра, где находилась большая часть деревни — Липовец Первый.

Пашнев не зря расхваливал свою деревню. Земли здесь, в Липовце, были отменные, чернозем из черно­земов. Что на огородах, что в поле. Должно быть, люди жи­ли здесь зажиточно, во всяком случае у них было что молоть, иначе зачем бы столько ветряных мельниц: целый ряд с од­ной стороны яра, целый ряд — с другой. В этот день вра­щались крылья трех ветряков только на той стороне, откуда они шли.

Однако деревня строилась и раздавалась во все стороны без определенного лада и порядка, только что сто­ронилась самого дна яра, где когда-то, видно, протекала речушка, которая постепенно обмелела, заросла кустами и оживала разве что весной, когда таял снег. В остальном же даже улицы в Липовце были не улицы. Лишь кое-где избы смотрелись окнами в окна. Большинство строений бы­ло рассыпано как придется, то выше, то ниже, не подчи­няясь никакому порядку.

В Липовце, как и в Малых Крюках, избы всё небольшие и низкие, крыты соломой, окон мало и те не окна — окошеч­ки. Строились избы по шаблону: из темных сеней одна дверь вела на кухню, вторая — в горницу. Горница была без пере­городок, но непременно с печкой-голландкой.

Константина Михайловича уже не удивляло, что даже зажиточные хозяева ютились в таких же избах. Тот же Мат­вей Гнеев, к которому они недавно заходили. Ветряк у него, крупорушка, держит, как когда-то держал, лавку, а живет в старой, видно, еще дедовской халупе с подслеповатыми оконцами.

Этому были свои немаловажные причины. Обоянский уезд — безлесый, несколько небольшеньких господских дубрав можно не брать в расчет. За лесом ездили под Суджу — это неблизкий свет, километров восемьдесят. Да и дорого, не докупишься. Кирпич тоже дорог, и попробуй при­вези его из Курска или Белгорода. Потому издавна основным строительным материалом здесь был молодой дубняк, росший в глубоких оврагах — ярах. А если учесть, что на Курщине зимы короткие, но холодные, с затяжны­ми морозами, а дров мало, то расчет понятен: маленькую и низкую избу легче обогреть. Удобно и летом — теплым, даже знойным, с частыми засухами. В такой избе с ма­ленькими оконцами — спасение от солнца и всегда прият­ная прохлада.

Этот первый поход на деревню многое дал учителю. Те­перь он не только знал, где находится Садовая улица, где Кафановка, Поповка, Морочовка, Якунщина и другие уро­чища, но и свел первое знакомство с людьми, среди которых ему с семьей придется жить, зимовать, с детьми которых заниматься в школе. Надо знать друг друга в лихое время, когда так непросто раздобыть кусок хлеба.

Все эти Петровы, Емельяновы, Воробьевы, Быкановы, Холодовы, служившие в солдатах и по самую завязку хлебнувшие на фронте горя, осели в родной деревне, потому что были ранены и комиссованы «по чистой», с «белым билетом». Петр Мозолевский и Матвей Афонин задержались дома по иной причине: на их содержании были многодетные семьи. Эти понимали и чуяли, что они временные гости в Липовце: затянется война — их обяза­тельно позовут и дадут винтовку в руки.

Там, где в избе был мужчина, разговаривать было прос­то и легко. Тем более что тогда, в конце ноября 1918-го, когда немцы двинули по домам, была реальная надеж­да, что молодая Советская республика, покончив с белочехами и Колчаком, начнет наконец мирное строительство.

Труднее приходилось с женщинами. Они проливали слезы, кляли тех, кто придумал войну, умоляли не забирать их мужей, они-де все равно не пойдут в армию.

— У него своя армия,— говорила со злостью и горечью какая-нибудь Марфа или Евдокия и звала: — Ванька, Манька, Сидорка, Сёмка, давайте-ка сюда! Смелее, смелее! Вот сколько их, голодных вояк!

Лишь в одной избе заплаканная молодица с дитенком руках сказала:

— Пускай идет служит, все равно с него никакое проку. Только и знает, что ханжу хлестать. Уже сегодня успел набраться и спит, обормот, чтоб он и не встал!

В тот же день Константин Михайлович заглянул к своему коллеге — учителю Григорию Ивановичу Мулевану. И не рад был, что заглянул. Мулеван — прапорщик, и побывать у него пришлось бы так или иначе, чтобы за­полнить все графы в списке. Но учитель первой Липовецкой школы встретил Константина Михайловича не очень-то приветливо, чтобы не сказать враждебно.

Впервые они встретились как-то в волости, но едва кон­чилось совещание в отделе народного образования, как Му­леван, чтобы не идти вместе, куда-то запропал. Что ж, вольному воля. В другой раз Константин Михайлович перед самым началом занятий в своей школе решил сходить к Му­левану кое о чем посоветоваться. Подходя к зданию шко­лы, он хорошо видел в окне Григория Ивановича, но на крыльце встретила сторожиха и сказала, что учителя нет дома. Константин Михайлович повернул оглобли.

На этот раз Мулевана застал. Невысокого роста, тол­стенький, тот как-то растерянно и настороженно погляды­вал на коллегу, не пригласил даже присесть. Разговор явно не клеился, и Константин Михайлович, сделав нуж­ную запись, стал расспрашивать, как идет учеба, есть ли бумага у детей. Но учитель первой Липовецкой отвечал односложно, давая понять, что говорить им не о чем.

Константин Михайлович уже слышал (в деревне ничего не утаишь), что к Мулевану на днях приезжали мужи­ки из-под Ивни или откуда-то с той стороны с предложе­нием, чтобы учитель стал попом в их церкви (прежний поп переехал на Украину). Мулеван отказался, но тайком, поговаривали люди, настраивал липовецких женщин:

— Не посылайте детей в новую школу. Разве это наука, если закону божьему не учат? Этот Мицкевич, видимо, католик какой-то, кто его знает. С сыновьями говорит как-то не по-нашенски, не по-русски.

Если Константин Михайлович прежде верил и не верил, чтобы Мулеван мог такое говорить, то теперь, после посещения, уже не сомневался: мог. Одно только было понятно: почему Мулеван видел в его лице конкурента. Учеников-то хватало на обе школы...

Сухари

До рождества оставалось еще недели три, когда внезап­но в Курской губернии ударили сильные морозы. Ученики стали пропускать занятия: у многих не было теплой одежды, не говоря уже об обуви. Константин Михайлович и здесь, в Липовце, получил для учеников ситец, тоже по три аршина на человека. Обещали весною выдать еще по пять аршин мануфактуры, но пока многим не в чем было хо­дить в школу.

Однажды Константин Михайлович привез в уездный отдел народного образования отчет о посещаемости и при­ложил к нему список детей, остро нуждающихся в одеж­де и обуви. Инструктор отдела Поспелов пробежал глазами отчет и заявку и говорит: «Товарищ Мицкевич, попро­буйте послать сухарей московским школьникам. А они пусть взамен пришлют вам что-нибудь из одежды. Я дам вам адрес московской школы. Так поступили в Бобрышах. По­пытайтесь и вы...»

Назавтра после уроков Константин Михайлович обра­тился к своим ученикам: так и так, кто хочет полу­чить ботинки или рубашку с брюками, несите сухари, по­шлем их в Москву. Через неделю у печки стояло два мешка сухарей. Оставалось только упаковать их как посылки и от­везти на почту. Сначала сколотили три ящика, потом Мария Дмитриевна сшила еще четыре посылочных мешка. Отвез­ли в Вышний Реутец ящики, а через два дня и мешки.

После этого надо было набраться терпения и ждать, когда откликнутся московские школьники.

Дни летели быстро. Дед-мороз уже взял поводья в свои жесткие руки, а когда седлал восточные ветры-суховеи, то только держись, братцы. Были дни, когда мороз подби­рался к 25 градусам. Зима выдалась в тот год и снежная, и крутая. Как бы кстати были сейчас одежда и обувь, но о них, как назло, ни слуху ни духу. А прошло уже ровно две недели, как они послали в Москву первые посылки с суха­рями. Константина Михайловича, естественно, тревожило это молчание. Да и просто неловко было перед учениками, которые пока еще терпят, но рано или поздно спросят, где обещанный ответ на их посылки.

Однажды не явился в школу первоклассник Костик Мозолевский. Нет один день, второй, третий.

— Что с моим тезкой? — спросил учитель у соседа Кос­тика по парте.— Почему он не ходит в школу?

— Сидит на печи, не в чем ходить,— ответил Мишка Грачев и смело добавил: — Сказал, что придет, когда мос­ковские ботинки обует...

Мишка Грачев от имени всех ребят наступил на больную мозоль, вспомнив про злополучные ботинки. Ишь, чертеня­та! Может, он и случайно ляпнул, конечно, случайно, но Константину Михайловичу думалось и так, и эдак. Возмож­но, Мишкины родители дома разговор вели, возможно, Мулеван что-нибудь женщинам шепнул. От него всего мож­но ждать. Коллега явно носил камень за пазухой, выжи­дая случая, чтобы бросить в огород Мицкевичу.