В последний раз это тягостное ощущение Константин Михайлович испытал в Карпатах, когда гнетущие минуты пе­рерастали, видимо, в болезнь легких. Это где-то в его душе смутно гудели колокола тревоги. Схожая с тою волна накати­ла нынешней весной, прошла, а в начале лета колокола снова ожили. И теперь он, зная о своей болезни, хотел это состояние вязкой тоски отогнать встречей с добрым другом, выложить ему наболевшее. Но где они, друзья? Далеко­-далеко, на самом краю света. Оставалось написать письмо. Только кому?

Как-то, перебирая свои рукописи, Константин Михайло­вич наткнулся на письмо дядьки Язепа, в нем был смоленский адрес Янки Купалы. Вот бы с кем повидаться сейчас, как когда-то в Смольне! Всего-то ночь тогда проговорили Кастусь почувствовал себя сильным и окрыленным надолго.

«Весной 1915 года я покинул родные берега дорогой мне Беларуси, выехал в Московскую губернию. Пробыл там не­сколько дней в школе, и меня забрали в солдаты. С по­зиций приехал в Обоянь, где жила моя семья, больным че­ловеком»,— начал он описывать свою жизнь Янке Купале.

Перечитал начало, отложил ручку. Сухо! Но нельзя же без этих общих сведений. Купала ведь не знает, как и почему он попал сюда, на Курщину...

«Браток мой милый! Случалось ли тебе отстать где-нибудь на железнодорожной станции, ждать поезда? Вот в та­ком положении чувствую сейчас себя я, где бы ни находил­ся. Все жду, когда же наступит возможность снова очу­титься среди своих. Болит моя душа по Беларуси. Чувству­ешь ли, братка, как тяжко жить на чужбине? Мне часто при­ходит на память наш тихий, молчаливый, но мягкий серд­цем и добрый душою белорус...»

Он собрался с мыслями и продолжал:

«Начиная с нового года, я утратил все связи с родным краем... Что же там делается? Ты живешь ближе к нему, должен больше знать, чем я. Чувствую я, однако: бедный, бедный наш народ! И когда только дождется он просвета? Что же нам делать?.. Будить в народе самосознание...»

***

Однажды Константин Михайлович пошел в уездный отдел народного образования: надо было получить жалованье и хлебные карточки. А там ему говорят: с июня вы обязаны приступить к работе. Учитель был озадачен: разве летом со­берешь учеников? Ему в ответ: работа найдется не только в школе, Советской власти нужны образованные люди. На все лето Мицкевич прикомандирован к Обоянскому уездному Со­вету народного хозяйства, в распоряжение Петра Борисо­вича Луханина.

Секретарь-делопроизводитель дала Мицкевичу распи­саться в том, что он знает, куда ему явиться 1 июня 1918 года и к кому обратиться.

Коль приказано, ничего не попишешь — надо явиться. Как человек дисциплинированный и аккуратный, в назна­ченный день он пошел искать Петра Борисовича. Оказалось, что матрос-балтиец Луханин работает не в Совете народного хозяйства, а в Обоянском уездном комитете Российской коммунистической партии (большевиков). К тому же его не было на месте: отбыл по делам на Марьинский сахарный завод. Об этом учителю сказал Степан Иванович Исаков — тот самый высокий симпатичный военный, который когда-то объявил подпоручику Мицкевичу, что он увольняется из ар­мии на мирный фронт. Слово за слово, и Исаков, недавно избранный председателем уездного исполкома рабочих, сол­датских и крестьянских депутатов, позвонил в отдел народ­ного образования: учителя Мицкевича он забирает в свое распоряжение.

Так Константин Михайлович летом 1918 года не по своей воле превратился из учителя в...секретаря-канцеляриста. Надо сказать, что с самого начала он не был просто перепис­чиком бумаг. Вместе с Исаковым в Обоянском уездном ис­полкоме работало много людей с большим революционным стажем, но низким образовательным цензом. Поэтому учи­телю хватало работы: он правил и приводил в божеский вид разные документы, умело сокращал длинные и неуклюжие «отношения», писал, получив нужные цифры и факты, даже отчеты. Начальство сразу оценило Мицкевича на свой лад: раз ты владеешь пером, то уж веди, братец, переписку с губернией, а если понадобится, то и с Москвой.

За лето Константин Михайлович исколесил Обоянский уезд вдоль и поперек, побывал в Рыбинских Будах, Солнце­ве, Медвянке, Вышнем Реутце, Ивне, Ольшанке, раз-другой ездил по заданию в Курск. Теперь он уже знал Курщину, знал, как здесь живут люди. Земли всюду отменные, жирные, урожайные, но не будет дождей — все пойдет прахом. Ни­какой чернозем не поможет!

В ближние волости он ездил особенно охотно: давно хотелось присмотреть хорошую школу. Чтобы и здание полу­чше, чтоб огород и садик были при школе и от Обояни не так далеко. Правда, ничего стоящего пока не попадалось на гла­за: то помещение наемное, то хоть бы грядка под окнами, то сама деревня на краю света. Известно, свято место не бывает пусто. Однако он не терял надежды, что когда-нибудь и ему выпадет удача.

В то памятное лето Константин Михайлович по-настоя­щему познакомился с городком, с местными жителями, культурной жизнью Обояни. Потом, осмысливая свое житье-бытье на Курщине, он приходил к выводу, что это было единственное мирное и спокойное лето. Остальные проходили ботах, тревоге и... голоде.

Все началось со знакомства с кружком художественной самодеятельности, в котором было много учителей, душой Обоянского народного клуба (помещался он в здании бывшего дворянского собрания) были энтузиасты самодеятельного театрального дела Сергей Абакумов и Соня Жуковская. Абакумов — купеческий сын, молодой, энергичный к тому же острослов и выдумщик. Он словно нарадоваться не мог, что Советская власть избавила его от богатства и всяких там купеческих обязанностей. На нем лежали постановка и оформление спектаклей, умело, лучше любого конферансье он вел вечера, виртуозно играл на пианино и на гитаре. Хоро­шенькая учительница Жуковская тоже была мастером на все руки: пела, танцевала, ставила балетные сценки, блестяще исполняла роли гимназисток и курсисток.

Была в Обояни еще одна заметная женщина, учитель­ница Анна Ивановна Грибова-Решетник (работала она до революции в Вышнем Реутце). Старше Сони лет на пят­надцать, выглядела Анна Ивановна еще очень молодо, оде­валась просто, но со вкусом. Теперь она была редактором уездной газеты, возглавляла женский отдел, отвечала за организацию революционных празднеств. Поэтому была своим человеком в народном клубе, вникала во все мелочи, касающиеся самодеятельного кружка, помогала Абакумову выбрать актуальную пьесу или довести до нужного уровня постановку.

Иногда бывали в клубе и другие уездные руководи­тели. Как-то ставили чеховский «Юбилей», весь сбор шел в пользу детей-беженцев. Константин Михайлович с Марией Дмитриевной сидели в пятом ряду с краю и не видели, как во­шли Луханин, Исаков и Непиющий.

Особенно колоритно выглядел Луханин. Это был мужчина за тридцать, на красивом лице — располагающая улыбка. В его проницательных глазах, во всей крепко сбитой фигу­ре, военной форме с ремнями крест-накрест, фуражке, си­дящей немного набекрень, но без форса,— во всем чувст­вовались сила, энергия, жизнерадостность. Столь же тор­жествен и праздничен был прирожденный военный Исаков. Зато Александр Федорович Непиющий, самый старший из них, имел облик интеллигентный, но сугубо штатский. Вы­сок и худощав, смугл, виски седые, на носу пенсне в золотой оправе. Его здесь все знают, и он знает всех. Родом из Обояни, он здесь учился, здесь работал телеграфистом, руководил вместе с Грибовой-Решетник революционным подпольем, попал в тюрьму и потом в ссылку. Не так давно возвратился из Сибири, а весною назначен заведовать отделом народного образования. Отдел — самый многопро­фильный в уездном Совете, ибо занимается не только шко­лами, но и учреждениями культуры, всей агитацией и про­пагандой среди населения...

Новоиспеченный канцелярист помогал заведующему от­делом труда Обоянского уездного Совета народного хо­зяйства Андрею Севастьяновичу Пашневу составлять пер­спективный план занятости населения уезда сельским хозяй­ством, различными промыслами и ремеслами на 1919 год. Тогда, летом 1918-го, местные власти думали еще о мирных занятиях жителей в будущем. Кто мог знать и предви­деть, что для Курской губернии 1919 год будет кровавым, тифозным и голодным.

Когда закончили составление плана, Пашнев потащил своего помощника к родным в деревню Липовец. Деревня бы­ла от Обояни неблизко: верстах в двадцати пяти, если не больше. Выехали рано. Сперва военная пароконка домчала их до волостного правления в селе Вышний Реутец, где стоял саперный батальон. Дальше учитель с Пашневым шли пешком.

Ночью пролил недолгий, но спорый дождик. Июльское солнце не успело еще подсушить все лужицы на дороге, по­тому идти местами было скользко, зато не так жарко, в воз­духе стояла влажная свежесть.

Пашнев знал здесь все дороги и тропки и повел гостя в Липовец напрямик. Доспевали хлеба, кое-где еще цвела греча, зеленела картошка, а где и просто земля лежала паром, заросшая сорняками. Земля была равнинная, хотя частенько поля и пересекались длинными оврагами. Овраги были от­мечены кустами, в поле на приволье зеленели одинокие гру­ши-дички, купки молодого дубняка.

Пашнев всю дорогу расхваливал свой Липовец. И люди там славные, и земля плодородная, и садов много, за деревней есть небольшая дубрава, рядом и речушка, и лужок — вообще все двадцать четыре удовольствия. Живи и радуйся...

— Ты, Андрей, так расписываешь свой Липовец, словно хочешь меня здесь в школу просватать,— не смолчал Кон­стантин Михайлович.

— А почему бы и нет? Школы у нас две, а учитель один. Одна школа в старом казенном здании, а вторая будет в обыч­ной избе. Зато в какой! Посмотришь! И изба хороша, а сад огород и того лучше.

Когда миновали дубовую гряду, показались сперва две ветряные мельницы, потом зеленые купола церквушки из красного кирпича. Самой же деревни видно не было.

Первые избы выглянули лишь тогда, когда дорога круто пошла вниз и открылся на удивление глубокий и широкий яр. Тут по склонам просторной низины с вертлявой речуш­кой посередине раскинулись две деревни — Липовец Пер­вый и Липовец Второй. Разномастные избы с садами и огородами лепились как придется на зеленых боковинах яра и лишь кое-где выстраивались в подобие улицы. На лужайке белел табунок не то гусей, не то уток, еще дальше паслось стадо, а там уже яр делал поворот.

— Ну как, нравится? — спросил Пашнев.

На дне яра солнце пекло невыносимо: сюда не было хода ветру, который хоть чуть-чуть освежал их наверху.

— Огороды у нас, в Липовце, засевают на добрую неделю раньше, чем где-нибудь,— вел свою линию Пашнев.— У людей огурцы цветут еще, а мы малосольные едим от пуза. Груши раньше поспевают, яблоки. Что значит в затишке да на пригреве...

Родители Пашнева жили недалеко. Андрей Севастьяно­вич отдал команду приготовить обед, а сам повел гостя показывать Липовец.

В Липовце

Пашнев добился своего: после второго посещения Липовца и беседы в Вышнереутчанском волостном отделе на­родного образования Константин Михайлович дал согласие переехать на работу во вторую Липовецкую начальную школу.

Правда, в сентябре 1918 года школа, где собирался рабо­тать Мицкевич, существовала еще только на бумаге. Однако в волости сказали определенно: будет учитель — будет и шко­ла. Волостной отдел народного образования арендует под школу лучшую из пустующих крестьянских изб, а таких в деревне несколько.

В Первом Липовце с давних пор была своя казенная школа, но там стало тесно. Да и справиться одному учителю не под силу. А кто жил во Втором Липовце, тем до школы да­лековато — версты три. Иначе говоря, нужна была еще одна школа и непременно на другом конце яра, во Втором Липовце. Это хорошо понимали местные жители, с этим счи­тались и в волости.

Забот новому учителю хватило. Все-все надо было начи­нать с нуля. На руках был только приказ о назначении на работу, больше ничего: ни учеников, ни школы, ни парт, ни книг.

Единственное, что удалось оформить относительно быст­ро и легко,— это снять в аренду под школу доброт­ную деревенскую избу. Во Втором Липовце на веселом при­горке — рядом с ветряками — выделялась опрятным ви­дом и размерами изба-пятистенка. Пустовала она уже давно. Еще перед войной, летом 1914 года, хозяин с женой и детьми съехал на заработки куда-то в Донбасс да там и осел. Их родичи, жившие рядом и присматривавшие за избой, охотно сдали ее под школу: детям близко ходить на уроки.

Константину Михайловичу очень все здесь пригляну­лось. В каждой из двух комнат по печке, большие окна, ве­ранда на высоком фундаменте. В одной половине будут учиться дети, во второй разместятся учитель с семьею. Из­ба стоит в саду, под яблонями горы паданцев, крас­неют яблоки еще и на деревьях. Здесь же большой, прав­да, запущенный без хозяйского глаза огород.

Недели две учитель изо дня в день упорно месил кур­ский чернозем по дороге из Липовца в волость и дальше — в Обоянь. Все приходилось выпрашивать у волостного и уездного начальства: и деньги на парты, и наряд на дрова, и ситец для сирот, книги и бумагу для всей школы.

Как бы там ни было, но 21 октября 1918 года учитель привез во вторую Липовецкую школу два воза новеньких парт. Мало, однако теперь уже можно было оповещать о на­чале занятий. Назавтра пришли еще две подводы, привезли еще шесть парт, два стола, шкаф, табуретки. Местный сто­ляр сколотил доску. Учитель сам покрасил ее в черный цвет и повесил на стене.

После этого Константин Михайлович критическим взглядом окинул помещение, где в два ряда стояли парты, стол с табуреткой. Для полного комплекта не хвата­ло глобуса, географической карты, портрета Ломоносова или Пушкина на стене. Но учитель остался доволен уже тем, что было. Считай, все сделано его стараниями и заботами.

Теперь можно было подумать и о второй половине, где предстояло зимовать ему самому с Марией Дмитриевной и детьми. Комнатка была небольшая, но достаточно веселая, и устроиться здесь он рассчитывал с удобствами. Три окна, голландка с плитой, у стены — широкая деревянная кровать с настланными досками.