— Надо провести сегодня вечером сход. Здесь, в школе.

— Надо так надо,— протянул учитель руку представи­телю Бобрышовской волости.— Проходите, пожалуйста.

— Некогда проходить. А лампа с керосином будет?

— Даже две.

Еще засветло, накормив скотину, понемногу начали со­бираться на сход жители Малых Крюков. Шли не очень-то охотно, особенно зажиточные и те, у кого имелись своя мель­ница или крупорушка. Они знали: на сход скликают, чтобы му­жик сдавал пшеницу и сено, подметал свои сусеки, и без того пустые весной. Еще ни разу ни одна власть не звала кресть­янина, чтобы ему что-то там дать, зовут с единственной целью — взять...

Мужчины стояли у школьного крыльца, толковали о севе, о ценах на рынке, о немцах, которые чуть-чуть не заяви­лись в Малые Крюки через Обоянь, а теперь, когда их вы­били из уездного центра, подбираются сюда через станцию Ржаво. Придут немцы — и им тоже дай. Ох-хо-хо! Все тянут с мужика.

Женщины, у которых кормильцы воевали где-то далеко от дома, и вдовы, нахлопотавшись за день, садились за парты и заводили разговоры о своем: скорей бы тепло да трава, а то нечем скотину накормить. Одна рассказывала, как без дрож­жей испечь хорошие пироги на пасху, вторая делилась своим портняжным опытом: она умудрилась из старой юбки сшить платьице дочери да еще выкроить младшему сыну на портки.

Вечерело, когда пришел Поляков и пригласил всех в школу.

Константин Михайлович засветил лампы: одну повесил под потолком, вторую, с отбитым сверху стеклом, поставил на стол.

— А чтоб на вас шерсть дымилась! — ворчали тетки на мужчин, успевших накурить в классе.

Вслед за мужчинами, которые неловко протискивались за парты, вошел высокий молодой человек в черном кожа­ном пальто. Поверх пальто на нем была новенькая портупея, на одном боку сумка военного образца, на другом — маузер в деревянной кобуре. Военный постоял немного, обождал, пока люди рассядутся, подошел к столу, что-то сказал По­лякову и начал свое выступление:

— Товарищи! Вам всем известно, как мы скинули вампира-царя, но всемирный капитал хочет задушить револю­цию, хватает нас за горло, хочет голодом и пулей поставить пролетариат на колени. Он насылает на нас кровавого лео­парда кайзера, немцы нарушают мирный договор, который мы с ними заключили, грабят наши села и города, вывозят хлеб и сахар, лес и каменный уголь, расстреливают наших активистов. Из-за спины у немцев выглядывают русские помещики и капиталисты. Они хотят вернуться в Россию, чтобы снова отнять у вас землю, снова надеть ярмо неволи на вашу шею. Перед Красной Армией стоит большая задача: защитить завоевания революции, смести с нашей земли дву­ногих акул — помещиков и буржуазию. Мы полны реши­мости сражаться до полной и неизбежной победы мировой пролетарской революции. Мы убеждены, что пролетариат России разрушит трон капитала и буржуев и вознесет над всею планетой красное знамя труда и социализма. Но Со­ветской власти и Красной Армии нужны хлеб и другой харч, хлеб и топливо нужны городу...

Присутствующие недовольно зашумели. Какой-то дядька с заднего ряда, видимо, бывший фронтовик, размахивая сол­датской папахой, прокричал:

— Почему хлебороб должен всем и все давать? А кто ему что-нибудь даст?

Ближе к столу раздались женские голоса:

— Где мануфактура, соль, мыло?

— Весна идет, а кто мне даст семена, чтобы засеять землю? Кто? Скажите, люди добрые!

Военный дал людям выкричаться и спокойно продолжал:

— Советская власть дала вам землю, даст мануфактуру, соль, керосин, мыло, плуги и все, что требуется для ведения хозяйства. Правда, для этого нужно некоторое время. А сей­час вы должны помочь революции, ибо революция эта сверша­лась для вас, для вашего блага...

Потом говорил Поляков. Его выступление было коротким, но в точку: он знал всех сельчан и сразу принялся раскладывать на лопатки кулаков, спекулянтов и самогонщиков

Сход закончился поздно, но не сказать, чтобы безре­зультатно: был составлен список, по которому жители Ма­лых Крюков обязывались в течение трех дней сдать 57 пудов хлеба, 20 пудов сена. Не много, но и не мало, если учесть, что в окна стучалась весна, первая весна после революции.

— Пошли ко мне,— пригласил после схода Константин Михайлович Полякова и военного,— перекусим малость. Есть хлеб, соль, цыбуля...

Когда крестьяне разошлись, он растопил плиту, поста­вил чайник и обратился к гостям:

— Прошу раздеваться.

Достал хлеб, поставил блюдечко с солью, положил по большой луковице на брата. Ужин не роскошный, но жить можно! Перед тем как вскипела вода, сыпнул в чайник су­шеных яблок: они заменяли ему и заварку, и сахар.

Поляков познакомил Константина Михайловича с воен­ным. Это был Николай Иванович Винокуров, посланный Обоянским уездным Советом в помощь властям Бобрышовской волости с заданием собрать пшеницу и фураж для воин­ских частей, сдерживавших немцев под Обоянью и Ржаво.

Когда выпили по чашке чаю с яблоками, Винокуров вспомнил: у него в полевой сумке имеется изрядный кусок сахару. Константин Михайлович еще раз поставил чайник, а гости стали колоть твердый, как камень, слегка обвалявший­ся в сумке сахар. Пока суть да дело, разговор зашел о дерев­не Большие Крюки, куда собирался завтра Винокуров: там тоже надо было провести сход.

— У церкви в Больших Крюках на вербное воскресенье поймали немецкого шпиона,— рассказывал Николай Ивано­вич.— Да вместо того, чтобы передать в штаб, взяли, чуда­ки, и расстреляли там, на месте. Приехал из Харькова перед самым наступлением немцев на Обоянь и несколько дней жил у своей бабки в Яковлевке.

— Неужели?! — чуть не выронил чайник учитель.— Неужели Петрусь Клочков был немецким шпионом? Не верю! Ни за что не поверю!

— Вы его знали, Константин Михайлович? — спросил Винокуров, заглядывая в свою записную книжечку.— Вер­но, Клочков...

— Знал. Дважды видел и никогда не поверю, чтобы он был шпионом... Бедный юноша бежал от немцев из Харькова, и вот на тебе... Как это могло случиться?

— Мне поручено расследовать,— ответил Винокуров.— Проведу сход в Больших Крюках и — в Яковлевку. Мне самому тут кое-что неясно...

В ту ночь Константин Михайлович долго не мог уснуть: перед глазами, как живой, стоял студент Клочков в черной форменной шинели.

Весна и лето 1918 года

Уезжая из Малых Крюков, он брал с собою все свое иму­щество: постель, книги и даже посуду. Последнее навело Сер­гея Логвинова на естественный вопрос:

— Больше не приедете к нам?

— А кто его знает,— чистосердечно ответил Констан­тин Михайлович.— До занятий, Сергей, целых пять меся­цев — много времени. Может, приеду к вам, может, назна­чат в другую школу. А лучше бы — домой. Бывай, Сере­жа! Счастья тебе в жизни!

Он окинул взглядом опустевшую комнату и ощутил ту же пустоту на душе. И пожил-то тут всего ничего, а, признаться, привык, жаль расставаться, словно оставляет частицу своей души в этой глухой деревне, которая, казалось бы, ничем особенным не задела его за живое. Останется в памяти раз­ве только тем, что здесь по вечерам хорошо писались новые главы пятой части «Сымона-музыкі».

В мае 1918 года учитель Мицкевич числился в отпуске и торчал в Обояни, отдавшись хозяйственным заботам. По до­говоренности с владельцем дома, где квартировал с семьею, он вскопал грядки под лук, морковь и огурцы, посадил кар­тошку. Огород принес Константину Михайловичу немалые хлопоты: грядки пришлось поливать и поливать.

Обычно, как рассказывали местные старожилы, во второй половине или к концу апреля небо над Обоянью подыма­лось высоко, теплынь и солнце брали свое, еще до наступле­ния мая зеленели деревья. Потом весело и дружно цвели сады, почти весь май город стоял в бело-розовом наряде. Не успеют отцвести вишни и сливы, как занимаются яблони и груши, потом сирень, чуть позже в воздухе запахнет ака­цией. А в это время на городских окраинах и в диких овра­гах, заросших лещиной и смородиной, всю ночь выводят трели знаменитые курские соловьи. Им вторят с болотистых лугов и речных плесов весенними голосами лягушки. Днем тепло, а к вечеру дыхание Балтики дойдет и до курских краев, и хоть изредка, да накатит гроза с громом и молниями, с резким холодным ветром. После такого дождя все в природе ликует и оживает с утроенной силой...

Тогда же, весной 1918 года, на Курщине как-то вне­запно установилась жара. Едва-едва успели под Обоянью отсеяться с яровыми, а в бывших помещичьих хозяйствах при сахарных заводах бросить в землю семена свеклы, как по­веяло сушью. Сейчас нужен бы спорый майский дождь, а на него ни намека. С самого утра и до вечера в небе ни облачка, не дохнет ветер, а жаркое солнце печет по-летнему упорно и безжалостно. Изредка выпадали дни с восточ­ным ветерком на рассвете, но он, этот ветерок, не прино­сил свежести и прохлады, а еще сильнее иссушал зем­лю.

Свой трудовой день Константин Михайлович начинал обычно с того, что, сходив несколько раз с ведрами к колод­цу, наполнял две большие дубовые бочки — пусть вода со­греется за день. Ближе к вечеру он со своим главным помощником Данилкой занимался поливкой. Сегодня поли­вали грядки, завтра — картошку, на третий день — яблони. Потом все сначала. Дождя не было и не было, а солнце не грело, а палило, палило день-деньской. Поэтому вскоре понадобилось два полива в день: утром и под вечер.

Мария Дмитриевна пыталась урезонить мужа: не надо так лезть из кожи, дождь пойдет. Тот отвечал, что эта неболь­шая физическая нагрузка как раз кстати после сидения за столом.

И в самом деле, Константин Михайлович целые дни про­водил над рукописью «Сымона-музыкі»: правил написанное, нещадно кроил, переделывал, порою переписывал целые кус­ки наново. Особенно много хлопот было с четвертой главой пятой части. Не давалась она, и все тут! Писал о старой во­рожее Аршуле, а видел перед собою Баландиху. Давно ее нет на этом свете, а все стоит, как живая, перед глазами. Долго будут дети помнить ее врачевание, а взрослые — малопо­нятные слова заговоров.

Шлифуя главу, поэт, как всегда, переносился мыслью на родину, видел перед собою Миколаевщину, мать, дядьку Антося. Все это — на берегу Немана. Эх, самому бы туда хоть на денек! Пройтись по прибрежному песочку, подышать не­манским воздухом, настоянным на травах, цветах и сморо­дине, броситься в реку у Высокого берега. И лето там у нас не такое, как здесь, нет этой жары, чаще идут дожди. И сами собою просились в поэму строки о родных местах:

Лета сілу набірала

I буйныя каласы

Шчыра хлебам напаўняла

I на радаець пчолкам дбала

Мёдам грэчку налівала,

Срэбро кідала ў аўсы...

Константин Михайлович пребывал в глубокой задумчивости, когда в комнату заглянула жена с Юркой на руках а за нею прибежал Данилка.

— Тата! Тата! Пошли на речку,— стал просить старший.

— Пошли,— неожиданно для самого себя согласился отец.

— Только не задерживайтесь там,— дала наказ Мария Дмитриевна.— Смотри, Кастусь, чтобы Даник не перегрелся на солнце.

Что тут собираться? Данилка надел кепку, а отец взял постилку, полотенце и мыло. До Белгородской шли напря­мик, а там свернули к мосту через Псел. По обе стороны от моста прямо кишело. Голые дети носились по берегу или бултыхались в воде, кричали, обдавали друг дружку. Стоял такой гам, что хоть уши затыкай.

Константин Михайлович отошел от моста в укромное мес­течко, разделся в кустах и — в воду. Бодрящий приятный холодок прошелся по телу, освежил голову, руки сами сделали первый гребок, и он поплыл легко и быстро. На середине реки повернул и пошел вместе с течением, работая руками и ногами.

Потом они вдвоем лежали на постилке, и Константин Михайлович рассказывал сыну про Неман. Далеко он, Неман, и совсем не похож на этот мутный Псел. Неман — диво земное, и вода в нем чистая, как слеза, дно песчаное, на берегу не песок — золото. А рыбы сколько! И какой!

Под настроение он вообще охотно вспоминал то, что было дорого его сердцу, что переносило в родные края, в безза­ботное детство. С высоты прожитого та далекая пора ка­залась такой милой, радостной и счастливой, что порою ду­малось: это какой-то чудесный сон. И там, в этой сказке, был не он, не маленький Костик, а кто-то другой, и этот другой давно-давно рассказал сказку ему, она отложилась в его памяти. И только. Но бывали и такие дни, когда все да­лекое и пережитое вставало вдруг перед глазами, в памяти и сознании так ярко и живо, словно было все это только вчера. И тогда он видел перед собою отца, мать, дядьку Антося, братьев Владика и Алеся, сестричек, видел Неман, грибные боровины в Паласенеком лесу, Бервенец... Такой день выдался и сегодня.

Вернулись отец с сыном домой под вечер, когда уже крепко захотели есть. На столе их дожидался чугунок картошки.

Константин Михайлович ел и приговаривал:

— Сегодня у нас не бульбочка, а сущий бормотун.

— А что это еще такое — бормотун? — спросила жена.

— Бормотун — философское яство,— лукаво улыбаясь, разъяснил Константин Михайлович.— Надо насушить льда, ветра наскрести, комариного сала натопить, все смешать и за­парить ночью в берестяном горшке на солнечных лучах. Это и будет бормотун...

В тот вечер с какой-то юношеской одержимостью Кон­стантин Михайлович работал над «Сымонам-музыкай». В открытое окно веяло сухим ветерком, а далеко на западе, в стороне Суджи, сверкали молнии. Кажется, наконец пово­рачивало на дождь...

Константин Михайлович знал за собою одну особенность: творческий подъем у него сменялся, бывало, внезапно такой апатией, что ничего не хотелось делать — ни читать, ни пи­сать, ни пить, ни есть. Тоска и грусть по родным, по друзьям, по пережитому, острое ощущение одиночества, боль и бес­силие брали в полон его душу и сердце. Хотелось пойти куда-нибудь на люди, слушать веселую музыку или бесша­башную песню, чтобы заглушить стон изнуряющей тревоги. Тяжелое уныние и дикая горечь терпким комком, кажется, душили онемевшие чувства, разливались по всему телу, сковывали безысходностью все его существо, и тогда было одно спасение — вырваться силком из этих пут, из чужих, враждебных углов.