Студент надел свою черную форменную шинель с петли­цами и на прощание сказал:

— А мне хотелось бы услышать ваши белорусские стихотворения. Украинский язык я мало-мальски знаю... Интересно было бы почитать и белорусскую книгу,— Клочков стоял у порога, взволнованно мял в руке шапку, а в глазах у него были юношеское любопытство, искренность и доброжелательность.

Учитель пожалел, что минутой назад так сухо и официально ответил студенту, и подумал про себя: «Наивный мальчишка еще, такими мы были, когда кончали семинарию...»

— Ладно! Так и быть. Буду в Обояни — принесу свою книгу,— протянул Константин Михайлович руку Клочкову.

Вечером постучала в окно Параска:

— Тут вот книги, панич из Яковлевки вам передал.

В пакете были книги Бунина, Брюсова и финский эпос «Калевала».

В который раз Константину Михайловичу снился памят­ный переход из румынского селения Карадул по тылам румынского фронта. Подняли тогда по тревоге среди ночи, и через каких-нибудь полчаса полк выступил, начал тяже­лый и никому не нужный, как позднее стало известно, переход со всеми тыловыми службами и обозом. Солдаты шлепали впотьмах по лужам, месили грязь, кляли началь­ство, всех тех, кто не дал поспать. Впереди и далеко сзади скрипели фуры и двуколки, ржали кони, время от времени слышалась команда: «Подтянись! Прибавить шагу!»

Шли всю ночь, а под утро — на тебе, солдатик, на за­куску! — дождь. Теплый, с грозою дождь, от которого ника­кого спасения. Скоро еще и дорога пошла круто в гору, темп, и без того не ахти какой, еще больше замедлился. Чтобы приободрить солдат, промокших до нитки, еле-еле перестав­лявших ноги, по колонне была передана команда: в ближай­шей деревне сделать привал, обсушиться и позавтракать.

С самого начала перехода Константину Михайловичу было худо: болела голова, ныло в желудке, ощущалась слабость во всем теле. После дождя стало совсем невмоготу, подскочила температура, холодный пот заливал шею, ло­мило ноги. Пришлось передать роту прапорщику Сидорен­ко, а самому сесть на повозку...

Все это теперь до мелочей повторялось во сне. Было так же душно, так же ломило ноги, мутилось в голове, клонило в сон. В сон во сне. Новое было лишь в том, что где-то совсем близко били немецкие гаубицы, а снаряды рвались еще ближе, в какой-нибудь версте. Тогда полк шел тыловыми дорогами, чтобы выйти на горный перевал, и пушки не стреляли, фронт остался далеко позади. Почему же теперь стреляют? Почему?

Константин Михайлович проснулся, поднял голову, при­слушался. Светало, на востоке наливалось краснотою небо, скоро взойдет солнце. Вдруг где-то совсем близко разорвал­ся снаряд, потом, чуть подальше,— второй. Стреляли из немецких гаубиц большого калибра. Это он мог сказать точно, из таких орудий немцы обстреливали Карадул, когда там стоял их 292-й Александрийский пехотный полк. Тот же характерный гул разрыва с каким-то завыванием, то же эхо, от которого позванивают стекла в окнах...

Наскоро оделся, разбудил Марию Дмитриевну:

— Вставай, вставай! Немцы обстреливают Обоянь. Надо поднимать хлопцев!

В это время словно в подтверждение почти одновременно разорвались два снаряда. Правда, подальше. Должно быть, кайзеровцы обстреливали железнодорожную станцию. По­том где-то в той же стороне подал голос станковый пулемет, его поддержал другой, слышались одиночные винтовочные выстрелы. Стрельба то нарастала, то утихала, чтобы тотчас разгореться с новой силой. Немецкие орудия били с опреде­ленными интервалами, а потом умолкли.

Мария Дмитриевна не стала будить Данилку с Юркой, а постелила им на полу между печью и глухой стеной и перенесла туда ребят. В это время Константин Михайлович осторожно выглянул на улицу. «Неужто впрямь наступают немцы на Обоянь?» — мучил вопрос. Тишина, нигде никого. Уездный городок в вербную ночь 18 апреля 1918 года спал или, вернее сказать, притаился и делал вид, будто спит.

Перебежали улицу красноармейцы с винтовками в руках. Человек десять-двенадцать. Все — в зимних солдатских папахах, с ранцами или вещевыми мешками за спиной. За ними протарахтела пароконная повозка с какими-то ящиками. Потом промчались три всадника. Все они направ­лялись к центру, туда, где Обоянский уездный исполком.

Каких-нибудь полчаса стояла тишина. Начали просы­паться обоянцы, кое-где задымили трубы, открылись ставни. Взошло солнце и осветило зеленую, в росе мураву, первые робкие листочки и первый цвет на деревьях. И тут стрельба возобновилась. Стреляли из пулемета и винтовок где-то около Смоленской церкви, а немецкая артиллерия била по селу Стрелецкому или еще дальше — в сторону Рудовца. Потом стало известно, что Обоянь заняла немецкая пехота, а у моста через Псел расположилась артиллерийская батарея.

Произошло все это очень просто. Минувшей ночью немецкая разведка вступила в деревню Бовыкино, в четырех верстах к югу от Обояни. Вчера к вечеру в Бовыкино подошел пехотный батальон, а потом артиллерия. Нынче ночью немцы захватили пост на мосту через Псел, тихо вышли на южные окраины города, обстреляли из пушек железно­дорожную станцию и устремились к центру. Небольшой красноармейский отряд, прикрывавший Обоянь и стоявший на вокзале, а частью в здании бывшего дворянского клуба, не ждал немецкого наступления, не располагал ни артилле­рией, ни достаточными людскими силами, чтобы отбросить кайзеровских вояк, и поспешно отступил на Рудовец.

Подумать только, бежали они с Марией Дмитриевной и Даником от немцев из Пинска и Вильно, сам полгода тому назад воевал с ними и с австрияками бог весть где, на краю света, в далеких Карпатах, оставил их там, а теперь они — трясца их побери! — приперлись сюда, в Обоянь, в самую глубь России. Получилось так, что — хочешь это признавать или не хочешь — ротный командир 292-го Алек­сандрийского полка 70-й дивизии угодил здесь, в Курской губернии, по сути дела, в немецкий плен! Горько и до боли обидно.

Война пришла сюда, в Обоянь. Сюда, в курские края, проникли немцы. Трудно поверить, что это не сон, а реаль­ность. Он, в недавнем прошлом офицер русской армии, не в силах защитить свою семью и самого себя от их произвола. Больше того: немцы теперь возьмут бразды государствен­ного правления в свои руки, станут хозяйничать на нашей земле, возвратят прежние, царские законы, отнимут землю у крестьян. Но были и иные мысли, было убеждение: «Нет, старые порядки не должны и не могут вернуться. Колесо исто­рии не имеет обратного хода!»

Тем не менее Константин Михайлович давно так не пе­реживал, не волновался, не был так встревожен, как в этот день. Ему не сиделось дома, хотелось что-то делать, с кем-то поговорить о том, что свалилось на них. Хоте­лось, разумеется, услышать новости, узнать, что делается в центре города. Это заметила Мария Дмитриевна:

— Ну что ты терзаешь себя? Почему тебе нужно боль­ше, чем другим? Что всем, то и нам...

— Плохая это философия: сообща ждать дубины? — отвечал Константин Михайлович.— Схожу к кому-нибудь из местных учителей, отведу душу...

— Да вот один идет сам,— первой заметила Мария Дмитриевна Гавриила Лебедева.— Ему, видно, тоже не си­дится.

Лебедев шел огородами, напрямик, оттого и не увидел его сразу Константин Михайлович. Коллега перемахнул через забор и сразу спросил:

— Что ж не идешь встречать немцев?

Весельчак и балагур, Лебедев сегодня был не в духе, нерв­но комкал клинышек бороды.

— А ты чего шастаешь по задам, а не идешь улицей?

— Не хочу с немчурой встречаться... На улице задер­живают всех и гонят на торжественную церемонию. Обоян­ская буржуазия собирается на Белгородской у больницы, привечать немцев хлебом-солью. Там уже распоряжаются городской голова Король, хирург Шибаев и царский чи­новник Рашке. Собрались лавочники, несколько зажиточ­ных мужиков приехало, десяток виленских беженцев... За­лучили баб, что шли в церковь святить вербу.

— Да-а, компания бардзо пожондна, как говорят поля­ки. Порядочнее некуда. Но меня беспокоит другое: на сколько немцы тут задержатся? Не двинут ли на Курск? Курская губерния для них кусок лакомый: пшеница, сахар и прямая дорога на Москву.

— Кто их знает,— ответил в раздумье Лебедев.— Мо­жет быть всякое...

Вечером по Обояни пополз слух, что немцы арестовы­вают советских активистов и вывозят на расправу в Бел­город. Был введен комендантский час — от сумерек до рас­света воспрещалось показываться на улице. Все говорило о том, что немцы обосновываются надолго.

Город словно вымер: нигде ни души, лишь редко-редко светится окно. После ужина Мария Дмитриевна с детьми сразу легла спать. А Константин Михайлович, не зажигая лампы, стоял настороженно в потемках и смотрел в окно. Горькие мысли не давали покоя. Его тревожило немецкое наступление. Что ни говори, трудно прожить с семьей в воен­ное время, а если немцы еще станут грести под себя — будет и того хуже. Ох-хо-хо!

За окном шастал весенний ветер, раскачивал яблони в саду, ветка сирени назойливо скреблась по стеклу. На ней даже в темноте видны были развернувшиеся листочки. Весна, идет весна! Что она принесет?

Константин Михайлович вздохнул, перешел к другому окну и внезапно вспомнил мать. Как она там с девчатами в Смольне встречает весну? Есть ли у них овес и ячмень, чтобы засеять поле? Картошки должно хватить, писала, что неплохая уродила. Нет хлеба — бульба поможет перебиться «Что бы делать человеку на Беларуси, если б не было бульбы?» — подумалось с грустью.

За окном полыхнуло — это в небо взвилась зеленая раке­та. Залаяла собака, потом раздались одиночные выстре­лы — и снова тишина. Только вздыхает ветер да поскрипы­вает где-то калитка.

Лег Константин Михайлович поздно. Прикорнул не раз­деваясь и сразу уснул. На рассвете разбудила его частая пу­леметная пальба. Он вскочил, вышел в сени, прислушался. Пе­рестрелка нарастала, вскоре подали голос пушки, где-то сов­сем близко протарахтела повозка, потом галопом проска­кали конные, а еще немного погодя громкое «ура-а» ог­ласило сонные улицы Обояни. Бывшему офицеру стало ясно: на этот раз город атаковали красноармейцы.

И верно, немцы хозяйничали в Обояни всего одни сутки: день и ночь. А утром 18 апреля поспешно откатились за Псел. Командующий войсками Курской губернии латыш Слувис был при войсках Льговского направления, которые вели бой с немцами за станцию Коренево. Получив телеграмму о на­ступлении противника на Обоянь, он сразу двинул в район прорыва боевой отряд Громова, стоявший на отдыхе непода­леку — на станции Солнцево. Красноармейцы и матросы, поддержанные артиллерийским дивизионом, быстро погру­зились на платформы, за ночь по железнодорожной ветке Ржаво — Обоянь подтянулись к самому городу и на рассве­те внезапно ударили по немцам.

Такого поворота событий не ждали ни те, кто был за Сове­ты, ни те, кто с радостью встречал кайзеровских солдат. Во вторник в уездном городе работали уже все советские учреждения, а в среду утром учитель пошел в Малые Крю­ки: надо было завершить дела в школе.

На выходе из Обояни, перед Стрелецким, красноармей­ский пост проверял документы. Два пожилых солдата в об­мотках и вылинявших гимнастерках задержали Константи­на Михайловича, долго вчитывались в его удостоверение учителя, заглянули и в сумку, где нашли только хлеб и книги.

Пост был и перед Рудовцом. Здесь стояли матросы. Два молодых здоровяка в полосатых тельняшках с головы до ног были увешаны военной амуницией: на груди крест-на­крест пулеметные ленты, на поясе гранаты, через плечо на длинном ремешке деревянная кобура маузера, в руках вин­товка с примкнутым штыком.

— Ступай, ступай, папаша! — даже не глянув в бумагу, доброжелательно сказал один из матросов.

На пригорке в кустах молодого дубняка окапывались артиллеристы, их пушки были нацелены на Бобрышово. Зна­чит, где-то в той стороне противник.

Приходит Константин Михайлович в Малые Крюки, а там полно солдат-пехотинцев и кавалеристов. Возле церкви и школы распряжены военные фуры, дымят походные кухни. Повсюду снуют дети, в большинстве школьники, им все интересно, они все хотят знать, все осмотреть. От них и услыхал учитель новость:

— Сегодня ночью немцы заняли станцию Ржаво.

Стало ясно, почему артиллеристы оборудовали позиции в дубняке, а в деревне скопилось столько войск: до фронта бы­ло всего верст двадцать-двадцать пять.

Константин Михайлович уже шел школьным двором, когда его нагнал вопрос Саньки Ушакова:

— А мы еще будем учиться?

— Будем, почему же нет,— ответил учитель и попро­сил: — Сходи, пожалуйста, Саня, к Мане Бубновой и ска­жи: пусть она передаст всем первоклассникам, что сегодня занятия после обеда.

Занятия в первом классе в тот день были, но учеников пришло мало, да и те слушали не очень внимательно. Всех, мальчишек и девочек, больше занимало то, что происходило на деревне. А там солдаты ели прямо на траве возле кухонь, потом стояли в строю, и командир что-то объяснял им. Позже на Пселец прошло несколько кавалерийских эскадронов. Ехали, видно, издалека — кони были в пене, а солдаты вы­глядели усталыми, не шутили и не смеялись.

— Смотрите, смотрите, сколько лошадей!

— А вон еще едут с пиками...

— Где, где?

Ученики вскакивали с мест, теснились у окон, а с переме­ны их было не дозваться. Что поделаешь, дети есть дети! Война впервые так близко подступила к глухой деревушке Малые Крюки, стоящей в стороне от больших дорог. Прибытие военных было для детей событием интересным и не более. Они еще не понимали, что война — это страшное бедствие, ибо она не только солдатам, но и мирному насе­лению, в том числе им, детям, несет болезни,увечья, смерть.

Учитель не бранился, не одергивал ребят. Они это заметили и осмелели еще больше. Константин Михайлович только качал головой, посмеивался в усы, а потом и вовсе распус­тил детей по домам: разве это учение, если держишь их на привязи в школе, в то время как рядом происходит такое — кавалерия движется на фронт?

Едва ученики разошлись, Константин Михайлович взял топор и вышел в сени, чтобы нащепать лучины и вскипя­тить чайник. За этим занятием и застал его Василий По­ляков.