Разумеется, учитель не мог всех оделить ситцем, и через неделю-другую школа вошла в свои привычные берега. Однако теперь в Малых Крюках уже считались с учителем. Авторитет его еще больше вырос, особенно в глазах родите­лей первоклассников, когда из Москвы прибыли буквари и тетради.

Было это так. Пришел как-то Константин Михайлович в Обоянь, на Первую Знаменскую, а там его ждет письмо от Михаила Дмитриевича: 24 апреля тот будет проездом в Белгород на станции Клейнмихелево. Будет везти с собою буквари, другие книги для начальной школы и тетради. Если Константин Михайлович сможет, то пусть встречает, а нет — он оставит пакет у начальника станции.

В понедельник после занятий учитель пошел на деревню, чтобы договориться, кто его подбросит в четверг на стан­цию. Пешком в Клейнмихелево не близкий свет — кило­метров двадцать, а как знать, что там за пакет. Вызвался ехать Сергей Логвинов — сестра его, Марья, училась в пер­вом классе и, конечно, без букваря. Было условлено, что букварь она обязательно получит.

С самого утра в четверг Сергею не сиделось за партой, и учитель отпустил его с третьего урока запрягать лошадь.

Спустя каких-нибудь полчаса у школьного крыльца стоял вздрагивая от нетерпения, гнедой жеребчик, а в санях расписанном возке — сидел Сергей с кнутом в руке и строил рожи детям, поглядывавшим в окно. Константину Михайло­вичу ничего не оставалось, как отпустить учеников порань­ше, взять передачу, приготовленную Михаилу Дмитриеви­чу в благодарность за книги и тетради, и отправиться в Клейнмнхелево.

Сергей вез учителя с ветерком. Подгонять Каштана не было нужды, он за зиму застоялся и теперь, вырвавшись на волю, летел, как ветер.

Дорога была еще санная, но доживала последние дни. Ласково, по-весеннему пригревало солнце. Хотя по ночам и подмораживало, а то и как следует сковывало землю, на при­горках уже чернели голые проплешины.

От станции Клейнмнхелево, или, как ее по-новому назвали, Ржаво, начиналась тридцативерстная узкоколей­ная ветка на Обоянь. Известный землевладелец граф Клейнмихель, Мансуровы, Нелидовы и другие местные помещики и владельцы сахарных заводов добились от Сто­лыпина государственных субсидий, и была проведена узкая колея в старинный уездный городок. И потекли пшеница и сахар из Ивни и Обояни в Клейнмнхелево, а оттуда на се­вер — в Москву или на юг — в Харьков. Тогда же вблизи станционных зданий выросли склады, пакгаузы. Пассажи­ров тут было обычно мало. Зато сколько народу повидала эта станция весной 1918 года!..

Немцы уже хозяйничали в Харькове и угрожали Бел­городу, и станция Клейнмихелево (Ржаво) была тогда, в марте 1918 года, перевалочной базой, пограничными ворота­ми с советской стороны на территорию, захваченную нем­цами.

Здесь бурлила разномастная толпа мешочников, мужчин и женщин неопределенного возраста; все они, навьюченные кладью, куда-то спешили, кричали и плакали. Не меньше было и тех, кто бежал от Советов под опеку кайзеровских вояк. Эту категорию пассажиров легко было отличить по одежде. Если мешочники в большинстве были в солдат­ских шинелях, пропаленных, пропитанных маслом и уголь­ной пылью, то беглецы из больших городов и панских име­ний выделялись шорогими шубами и модными пальто на теплых прокладках. Разодетые паны и паненки грудились у необъятных чемоданов и плетеных корзин. Пробирались они на юг целыми фамильными гнездами: с малыми и взрослыми детьми, со старыми дедулями и бабулями, ко­торые не могли взять в толк, что творится на свете, почему нужно покидать насиженные углы такой ранней весною...

Там, где собиралось много народу, шел, как водится, бойкий торг. Местные тетки меняли хлеб и сахар на одежду, соль и дрожжи. Где-то пиликала гармошка, слышались пьяные голоса, кто-то выводил:

— Эх, яблочко, куда котишься?..

В толпе сновали две рослые красивые цыганки в цвета­стых платках и предлагали: «Давай, красавец, погадаю!»

У Константина Михайловича была своя забота. Попро­сив Сергея не отходить от санок, он через силу пробился в комнатку, где находилось станционное начальство. Издер­ганные бессонными ночами и бесконечными расспросами, два железнодорожника в форме зло встретили учителя в дверях:

— Поезда на Белгород и Харьков сегодня больше не будет, а на Москву недавно ушел. Понятно? Что еще?

— Мне проездом из Москвы должны были у вас оста­вить передачу с учебниками и тетрадями.

— Ваша фамилия?

— Мицкевич. Я из Малых Крюков.

— Есть для вас передача,— подал голос усатый теле­графист, сидевший над аппаратом у окна.— Вон ваш мешок стоит в углу... Но и к вам будет просьба. Подвезите, сде­лайте милость, до Яковлевки студента — едет из Харькова к бабушке. Это ж, кажется, по пути.

— Возьмем студента,— ответил Константин Михайло­вич.— А вы, пожалуйста, передайте человеку, оставившему для меня посылку, кое-что из продуктов.

— Ничего не выйдет,— подошел телеграфист,— ваш родич или знакомый сказал, что не будет на обратном пути останавливаться у нас.

— А может, все же остановится,— произнес Констан­тин Михайлович.— А нет, так вы кушайте на здоровье. Тут кусок сала и сухари,— положил он пакет на стол усатому.

Подошел откуда-то из глубины помещения и сам сту­дент — высокий, крепкого сложения хлопец лет двадцати. По его красивому лицу и особенно по глазам было видно, что ехалось ему из Харькова нелегко, а ночь была бес­сонная. Он как-то виновато и стеснительно попросил, по­казывая на два чемодана:

— Возьмите, будьте так любезны. Хотел уже пешком идти. Да вот взял на свою голову кое-что из одежды и книги.

По дороге разговорились. Петр Клочков — так звали студента — учился на медицинском факультете Харьковского университета, принимал участие в сходках студентов с радостью встретивших обе революции. Оставаться в городе, занятом немцами, ему было небезопасно, и он подался через демаркационную линию. Сейчас добирается в Яковлевку, где в своем имении доживает век его бабка, преста­релая пани. Что он будет там делать, студент не знал, но с юношеским пылом говорил о социальных переменах, восхищался большевиками, смело взявшимися ломать ста­рое и строить жизнь по-новому.

— А как смотрит на это ваша бабка?

— Она, конечно, иного мнения... Но без революции невозможен прогресс, я это хорошо понимаю.

За разговором не заметили, как показались неболь­шая деревушка, дубрава, липовая аллея, а за нею — высо­кая, хоть и в один этаж, усадьба с белыми ставнями и столбами-колоннами на крыльце. Среди крестьянских хаток под соломенными крышами и бедных подворий усадьба пани Самбурской выглядела настоящими хоромами. Огром­ные окна, железная крыша, восемь высоких дубовых столбов — целая колоннада, просторное крыльцо в обрамле­нии сирени и акаций, вокруг вековые дубы и липы.

Однако заметно было уже и другое: в вольготном пан­ском житье что-то разладилось. У крыльца и даже на крыль­це лежал еще снег, от калитки к дому вела едва-едва про­топтанная тропка. Сергей с форсом подкатил к воротам, но никто не вышел встречать гостя. Только показалась в окне одинокая фигура и тут же исчезла.

Так Константин Михайлович впервые попал в Яковлевку и познакомился со студентом Петром Клочковым.

Война приходит в Обоянь

В тот год весна на курской земле началась рано и шла стремительным шагом. Уже в марте вовсю заливались жаворонки, днем по-весеннему грело солнце, хотя, правда, вечерами примораживало, а ночью иной раз даже по-настоя­щему сковывало землю.

В эту пору Константин Михайлович повадился каждый день ходить в Обоянь. После занятий ему не сиделось одно­му в школе, и он, отпустив детей на какой-нибудь час раньше обычного, пешком отправлялся на Рудовец, чтобы до суме­рек попасть в уездный город. Назавтра чуть свет пускался в обратный путь.

Так было, пока не пустила земля — прославленный курский чернозем. Снег залежался только в кустах и дубо­вых чубках-рощицах да в глубоких диких ярах, куда еще не добрались солнечные лучи. Настала такая пора, что ни проехать, ни пройти. Константин Михайлович не видел такой грязищи на Полесье, даже в Люсине. Нога глубоко проваливалась в чернозем, вытащить ее удавалось с тру­дом — на сапог налипало с полпуда земли. Правда, солнце делало свое дело, земля помаленьку подсыхала, но тугие западные ветры приносили спорые дожди, щедро поливав­шие курский чернозем. Природа готовила землю к весенней страде, а сельчане отдыхали последние деньки, отсыпались всласть в ожидании часа, когда можно будет выйти в поле с севалкой.

...Уже вторую неделю Константин Михайлович сидел в Малых Крюках, ждал, когда подсохнет дорога, чтобы схо­дить в Обоянь, навестить жену и детей. Отпускал учеников на обед, перекусывал сам. Потом снова собирались перво­классники. Шли последние недели учебы. По приказу наркома просвещения Российской республики Луначарского начальные школы в сельской местности работали только до пасхи — до 23 апреля 1918 года. Это было вызвано тем, что в деревне не хватало рабочих рук, многие мужчины находились далеко от дома, многие не вернулись с фронта и никогда уже не вернутся. Весной ученики сельских школ наравне со взрослыми до осени впрягались в нелегкую работу: сеяли, косили, молотили. С давних пор велось, что сельские школы, как и на Беларуси, реально работали от снега до снега. Выпадал снег, кончались работы в поле — дети шли в школу; таял снег, оживала земля — ученики спешили на подмогу родителям и бросали учебу. Так было и в мирное время. А что говорить о военном, когда голодали большие и малые города, когда надо было кормить армию? Чтобы накормить горожан и солдат, надо как можно больше засеять земли. Советская власть шла на официаль­ное сокращение учебного года в сельских школах. Не мень­ше, чем знания, нужен был теперь хлеб и хоть что-нибудь к хлебу.

За три месяца Константин Михайлович научил всех своих первоклассников читать и писать. Это уже многое значило. Зима не прошла зря. Хуже было с арифметикой.

Складывать и вычитать умели все, но делить и множить — это пока еще давалось не многим...

В один прекрасный день, когда после щедрых весенних дождей дорогу совсем развезло и не было никакой возможности не то что добраться в уездный город, но и перейти улицу, чтобы ваять горлачик молока у Пожогина, Константин Михайлович сидел после занятий у теплой печки, перечитывал и в который раз правил «Сымона-музыку». Отдавшись этому занятию, он не видел, как некто в плаще верхом подъехал к поповскому дому, слез с коня, привязал его у ворот, а сам взошел на крыльцо. Долго гремел щеколдой — этот звук и привлек внимание Константина Михайловича,— потом стучал в окно, где жила служанка. Никто не отзы­вался, и тогда человек направился к школе.

— Прошу вас, прошу! — вышел навстречу незнакомцу Константин Михайлович и тут узнал студента Клочкова, которого подвозил от станции Клейнмихелево до Яковлевки.

— Приехал к отцу Василию,— объяснил гость,— да у них никого нет. Может, вы знаете, где они? Захворала моя бабуля и послала за батюшкой...

Константин Михайлович пригласил Клочкова в свою клетушку, заставил его раздеться, угостил самодельным кофе из ячменя и желудей. Слово за слово — и завязался откровенный разговор о последних новостях, о житье-бытье, о кайзеровских войсках, ведущих наступление на Рыльск и находящихся не так далеко от Обояни — всего-навсего по ту сторону реки Псел.

— Прошел месяц, как заключен Брестский мирный договор,— озабоченно говорил гость,— а войска немцев наступают и наступают. Урвут кусок там, кусок тут. Сбежал я от них из Харькова, а они здесь догоняют...

— Некому дать им по зубам,— сделал вывод Констан­тин Михайлович.— Что могут сделать наши разрозненные отряды? Силе нужно противопоставить силу. Видит немец нашу слабину и лезет. А как получит сдачи, подожмет небось хвост...

Разговор затянулся и перешел на другое. Клочков инте­ресовался, как живется учителю, куда ходит по вечерам, что читает. Константин Михайлович жаловался, что газеты доходят с большим опозданием, нет и книг.

— Подсохнет малость — прошу ко мне в Яковлевку,— приглашал студент.— У бабки богатая библиотека, много книг с автографами Сергея Тимофеевича Аксакова. Мы с ним в родстве... Есть рисунки художника Трутовского, он жил когда-то в Яковлевке. Тоже родня... А что вы больше читаете? Поэзию или прозу?

— Поэзию люблю, но и прозы не чураюсь,— ответил учитель.— Сейчас отдаю предпочтение поэзии, современной поэзии.

— Я слышал, Константин Михайлович,— улыбнулся Клочков,— что вы сами пишете стихи и издаете книги. Интересно было бы почитать...

— Во-первых, пишу я по-белорусски,— положил учи­тель руку на плечо студенту,— во-вторых, моих книг у меня здесь, в Малых Крюках, нет, а в-третьих, приехал Левченко, которого вы ждете...

Надо сказать, что поэт Якуб Колас не любил и не хотел объяснять своим новым знакомым на Курщине, почему он пишет по-белорусски. Дело в том, что доказать право бело­руса на свои собственные язык и литературу тут было очень нелегко. Еще в Вильно, на этом большом перекрестке наро­дов и верований, где испокон веку жили литовцы и белорусы, русские и поляки, евреи и латыши,— еще там не до всякого россиянина доходило, что каждый из этих народов имеет право на развитие своей культуры, хочет иметь свою литературу, свою книгу и газету, свою музыку и свой театр. Из опы­та жизни в Перми, пребывания на румынском фронте Константин Михайлович знал, как далек простой русский человек из центральных губерний России и офицер царской армии от проблем, волнующих национальные окраины им­перии. Правда, война, стронувшая с насиженных мест особенно много поляков, белорусов, литовцев и латышей, показала коренным жителям центра России, что не все беженцы говорят по-русски, а кое-кто из женщин и вовсе не знает русского, что у них есть не только свой родной язык, но и своя вера, свои обычаи и традиции. Школа — от начальной до университета,— официальная печать, вся система воспитания определенным образом влияли не на одно поколение, оттого во взглядах на национальные дела было еще много консервативного, заскорузлого, а значит, противоречивого. Это особенно остро чувствовали и пони­мали, естественно, нерусские. Однако Константин Михай­лович был глубоко убежден, что Советская власть и в этом отношении установит понимание и справедливость.