— Ключ от школы у меня. Сейчас Параска сметет снег с крыльца, растопит печку, а мы тем временем перекусим... Нет-нет! Даже и не думайте отказываться. Это не по-со­седски. Василий Иванович Левченко — это, стало быть, я... А вы, значит, Мицкевич? Не поляк? Белорус? И Адам Миц­кевич белорус? Чудеса! А я хохол! Украинец... Так вот, Лев­ченко всегда ладил с вашими коллегами-учителями... С Фомой Васильевичем Лукьянчиковым, который работал в Малых Крюках перед вами, мы были в большой дружбе.

Короток зимний день. Когда Константин Михайлович вышел от попа, красный диск солнца был уже на закате. Параска — попова служанка — успела раскидать снег у крыльца и на крыльце, растопила печку-голландку.

Первым делом Константин Михайлович осмотрел клас­сную комнату. Четыре окна, одна дверь ведет в квартиру учителя, вторая — входная. На стене — доска. Стол, шкаф, парты — все старое, залитое чернилами, изрезанное ножа­ми. Парт... Одна, две, пять... девятнадцать. Значит, могут сесть тридцать восемь человек. Маловато! Младшие сядут по трое. Ничего не поделаешь, сколько уж есть. Человек пятьдесят поместится...

В комнате учителя отдельная печь с плитой, два окна, железная койка, стол, две табуретки, полочка для книг и тетрадей и даже комод на трех ножках. Что ни говори — целое хозяйство! Константин Михайлович попробовал взглянуть на свою новую обитель более критично. Неуютно, грязно. Ну, что-то он сам, что-то Мария Дмитриевна сделает женской рукой — и все встанет на свои места, примет жилой вид.

Поправил головешки, опрокинул табуретку набок и сел перед голландкой. Он любил посумерничать так в раздумье у теплой печки, глядя на огонь, послушать, как гудит в трубе и как весело потрескивают дрова. Славно в эти минуты думается, сами собою слагаются строчки, приходят звонкие рифмы, точные сравнения. Так и сегодня: не успел он налю­боваться, как огонь перебегает с головешки на головешку, то вспыхивает синими язычками, то пропадает и тогда уголья подергиваются зыбкой сизой пленкой, а уже поймал себя на том, что в голове роятся, шлифуются строки, скла­дываясь в новые строфы «Сымона-музыкі»...

Сколько просидел так Константин Михайлович не то в раздумье, не то в сладком оцепенении, он не знает. Может, час, а может, и больше. Давно уже стемнело в комнатке, в окно заглядывала луна, и ее яркий, зеленоватый отблеск падал на стол и на пол, а из печки красные уголья бросали тусклый матовый свет на стену. От тишины звенело в ушах. Прикрыл дверцу печки, сел к столу и стал смотреть в окно. Вокруг луны собирались легкие белые облачка, наплывали на нее, а она, как живая, трепетала, избавлялась от их опеки и снова смотрела на зачарованную землю. Он взял карандаш и начал записывать...

Школьные будни

Чтобы начать среди зимы занятия в школе, пришлось приложить немало усилий. И в мирное время, если по каким-нибудь причинам выходила задержка, учителю всегда хвата­ло хлопот. А когда война и кругом разруха?..

Первым делом Константин Михайлович обошел всю де­ревню и составил список детей, которые уже ходили в школу или нынче должны были пойти в первый класс. Получи­лось ни много ни мало — пятьдесят три ученика. Еще, надо полагать, человек десять наберется по разным хуторам и выселкам.

Чего только не насмотрелся учитель! Кто сидел без обу­ви, у кого не было теплой одежды. У одних на печи не по­вернуться от голодной и босоногой детворы, в другой хате только больной и немощный дед или такая же старуха, которым некому подать воды. Не было хаты, где не пе­няли бы на какую-нибудь беду: солдатка просила совета, как выхлопотать пособие на детей и больную свекровь,— их кормилец погиб под Сувалками еще в августе 1914 года; калека-солдат жаловался на брата, который подгреб под себя все хозяйство, а ему хоть с сумою иди. Где-то дети дрались из-за пустой картошки, а в другом месте на столе гора пшеничных блинов, миска сметаны или сковородка шкварок... Что ни говори, а бог не ровно делит!

Порадовало учителя лишь то, что в каждой хате его встречали доброжелательно, приглашали к столу, усаживав, вытирали фартуком лавку или табуретку. Разговорившись, женщина показывала фотокарточку мужа или сына, погибших на фронте; в другом месте спрашивали, когда к нему можно прийти, чтобы он написал какое-то заявление или письмо солдату, томящемуся в немецком плену. В каж­дой семье своя беда, свое горе, свои заботы, но с учителем все говорили, как со своим, женщины из тех, что посмелее даже интересовались, есть ли у него семья, сколько детей, что поделывает жена. Только в одной хате рыжебородый пожилой дядька озлобленно проворчал:

— Голодранцам нужна не школа, а тюрьма... Не было школ — был хлеб. Появились школы — не стало хлеба, пошла неразбериха по всему свету...

Ничего хорошего не услышал учитель в Бобрышове, в волостном совете крестьянских депутатов. Книг и тетрадей нет, и неизвестно, когда будут. Керосин? Если привезут, то литров двадцать для школы выделят. Дрова? С этим проще. Вот, пожалуйста, квиток на десять возов. Сам учи­тель езжай с учениками в лес, пили, коли и вывози. Пред­седатель волостного ревсовета обещал в ближайшие дни дать на школы аршин 150 ситца. К этому обещанию Кон­стантин Михайлович отнесся скептически: их школа самая отдаленная в волости, если и выгорит с мануфактурой, то разберут другие, Малым Крюкам вряд ли что доста­нется...

Оттягивать дальше занятия было не резон, время не ждало, и учитель отдал приказ трубить сбор: однажды после завтрака послал двоих мальчишек собирать детей в школу.

В первый день пришло одиннадцать мальчиков и две девочки, чертова дюжина, на другой день — восемнадцать. Через неделю собралось целых тридцать семь учеников. Можно было считать, что занятия в школе начались. Учи­тель с каждым поговорил, каждого вызвал к доске послу­шать, как ученик читает, посмотреть, как пишет и решает простейшие задачки. Надо было распределить всех не толь­ко по уровню знаний, но учесть и возраст. Это выяснилось, когда пришли два рослых хлопца, два, можно сказать, кава­лера, над губой пушок пробивается, а с задачками — ни в зуб ногой. Константин Михайлович возьми и запиши их в третий класс, им это не понравилось, и больше они явились. А как бы пришлись ко двору, когда приспело вывозить дрова. Могли бы, поди, каждый и коня дома взять, теперь же остались одни огольцы, желторотая детвора. Не обойтись без того, чтобы подключить родителей на заготовку дров, а тем неохота гонять своих лошадей. Пришлось временно применить крайнюю меру: идет ученик в школу и несет не только ручку, тетради и книжки, но и полено. Много набралось первогодков, почти половина школы — шестнадцать человек. С ними больше всего хлопот. Надо за каких-то месяца три-четыре научить их читать-писать. а букварей новых — ни одного. Правда, сыскалось три старых, растрепанных (остальные мужчины давно раску­рили), один достал у учителя Котовской школы, два еще выцыганил в Бобрышовской школе. Шесть букварей на шестнадцать человек. Мало! Букварь нужен каждому перво­класснику. Пришлось написать Михаилу Дмитриевичу Ка­менскому в Москву: так и так, дорогой шурячок, выручай. Достань, пожалуйста, если можешь, десяток букварей, а еще тетрадей в косую и клеточку, штук двадцать ручек и полсот­ни перьев.

Вскоре у Константина Михайловича выработались своя система и свой режим рабочей недели. С утра до обеда — занятия со всеми учениками, после обеда приходили только первоклассники. Учитель поставил перед собою задачу на­учить каждого читать и писать уже в этом учебном году. Задача, разумеется, была не из простых: учиться остава­лось каких-то четыре месяца, а букварей пока не приба­вилось.

Вечера Константин Михайлович оставлял для себя: бродил вместе с Сымоном по жизненным стежкам своего героя — работал над началом пятой части поэмы.

В субботу занятия были только до обеда, после чего он мчался в Обоянь. Надо было навестить жену и ребят, раз­узнать новости (до Малых Крюков газеты почему-то не доходили), сходить в баню, прихватить кое-что из припасов. Получалось, что учитель никогда по субботним вечерам не бывал в деревне и не знал, как проводят свободное время старшие ученики.

Возвратился он как-то в понедельник утром, пришел в класс, стал проверять, кого нет. Ученики почему-то все время хихикали, оглядывались. Константин Михайлович присмотрелся и сразу заметил у Сергея Логвинова — бой­кого переростка — большущий синяк под правым глазом.

Виду не подал, ничего не сказал и, как обычно, начал урок, нo рыженький Санька Ушаков не стерпел:

— А у Сергея синяк — во!

Дети рассмеялись, а Сергей, все время прикрывавший синяк рукой, опустил голову и, если б мог, то, видно, по­лез бы под парту...

Этот случай открыл учителю глаза: оказывается, каждую субботу в Малых Крюках устраиваются вечеринки. Хлопцы нанимают гармониста и в просторной хате старого Лукьяна веселятся всю ночь напролет. Да не просто танцуют, а еще безбожно хлещут ханжу и, напившись, жестоко дерутся. Де­рутся из-за девчат, дерутся иногда просто так, без всякого повода, ибо так уж заведено — драться на вечеринках.

Как узнал позднее Константин Михайлович, его уче­ник не был виноват — угодил под горячую руку какому-то местному забияке. Известно, Сергею незачем было там оти­раться, выслушивать брань пьяных, неприличные частушки, смотреть, как хлопцы бесцеремонно лапают девчат. Но куда деваться вечером в деревне? Ни клуба, ни библиотеки. Хоть бы какая-нибудь сотня хороших книг! И учитель за­думал провести силами учеников литературный вечер в шко­ле — с постановкой небольшой одноактной пьесы, деклама­цией стихов, танцами под поповский граммофон. А что? Будет здорово!

Так уж получилось, что Константин Михайлович в Ма­лых Крюках имел дело только с местным активистом Ва­силием Поляковым, с Гаврилой Погожиным, у которого брал молоко, да еще с соседом-попом.

Школа в Малых Крюках когда-то была церковно-при­ходской. Построена она на средства епархии рядом с цер­ковью. Хотя школа недавним декретом Советской власти была отделена от церкви, отец Василий по-прежнему «опекал» и школу, и учителя. Это тяготило учителя Миц­кевича, но если учесть, что в школе не было ни сухих дров, ни керосина, ни бумаги, а батюшка в свое время выписывал известный иллюстрированный журнал «Нива» с книжным приложением из сочинений русских классиков, то ничего не оставалось, как до поры до времени поддерживать с со­седом мирные дипломатические отношения.

Отец Василий часто приходил к учителю на огонек — поговорить, обсудить новости, пригласить на пульку. Тогда, в конце февраля 1918 года, на Курщине не было иных раз­говоров и тревог, кроме как о том, придут сюда немцы или нет. Было уже известно, что кайзеровские войска заняли Сумы, Харьков и находились где-то по ту сторону Белгорода, совсем близко от Обояни. Знал Константин Михайлович и о том, что в Минске тоже хозяйничают немцы. А они-то с Марией Дмитриевной собирались в мае или июне двинуться домой...

Правда, оставалась надежда, что будет заключен мир и немцы отойдут на запад. Не может быть, чтобы у них хватило сил и средств удерживать громадное пространство от Ревеля до Ростова...

А между тем учитель и его питомцы подготовили лите­ратурный вечер. Пожалуй, название «вечер» не очень-то отвечало этому мероприятию: провели его днем, сразу после занятий, и — главное — инсценировку по чеховскому рассказу «Ванька Жуков» поставить не удалось: заболел и не пришел в школу исполнитель главной роли Санька Ушаков. Пришлось начать прямо с декламации стихов, но дети все время посматривали на граммофон с зевластой зеленой трубой, красовавшийся на столе. Пришлось перебить стихо­творения Пушкина и Тютчева вальсом «На сопках Мань­чжурии» и маршем «Прощание славянки».

Потом снова были стихи и проза. Сергей Логвинов очень хорошо прочел «Бородино» Лермонтова, а Катя Володи­на известный гоголевский отрывок «Чуден Днепр при тихой погоде...». Но дети просили:

— Давайте еще граммофон!

Тогда Константин Михайлович сходил в свою комна­тушку и принес скрипку. С нею он, как и с белорусскими книгами, не расставался нигде — она была с ним в Перми, ездила даже на румынский фронт. Надо было чем-то занять учеников хотя бы часа на полтора. Учитель встал у стола, прижал скрипочку к подбородку, прижмурил глаза, повел смычком — и полилась бесхитростная мелодия белорусской народной песни «Ой, у полі два дубочкі». Потом еще про­звучали «Чабарок, чабарок» и «Каля млына, каля броду». После этого в граммофонной трубе соловьем заливался прославленный итальянский певец Карузо...

Закончился вечер неожиданно даже для самого учителя. Переворачивая пластинку с песнями Карузо, Константин Михайлович увидел через окно, что кто-то едет верхом в сторону церкви, а через несколько минут Василь Поляков привязывал лошадь к столбу, оставшемуся от школьных ворот. Вышел навстречу гостю.

— Еду из Бобрышева... В ревсовете просили передать вам, товарищ Мицкевич, мануфактуру для школы.— По­ляков протянул большой сверток, перевязанный шпага­том.— Просили список учеников, посещающих школу, пере­слать непосредственно в уездный отдел просвещения...

В ту памятную субботу ученики не только услышали декламацию произведений русской классики, мелодии бело­русских песен, записи с граммофонных пластинок, но и по­лучили по три аршина ситца...

Что говорили в Малых Крюках о том школьном вечере и о его заключительной части — раздаче ситца, учитель не знал, так как сразу же поспешил в Обоянь, а когда утром в понедельник возвратился, то невольно ахнул: в классе собра­лось столько учеников, что негде было сесть. Вот что на­творил ситец! На последней парте сидели девушки лет по семнадцати-восемнадцати: им бы уже не в школу, а под венец. Пришли и те, что числились в списке, но еще ни разу в этом году не переступили школьный порог. Некоторые мамаши выпроводили и малышей, еще не доросших до школьного возраста. Ситец, которого не продавали весною 1918 года ни в одном магазине Курской губернии, обладал, что ни говори, большой притягательной силой. Все при­мчались в надежде, что и им удастся отхватить три же­ланных аршина ткани.