В один из дней, когда не сиделось в четырех стенах, Константин Михайлович поплелся в город. Ходил по Обояни долго и без определенной цели, просто выбирал улицы, где было поменьше грязи. Сначала заглянул на рыночную площадь, постоял у собора Александра Невского. Ничего не скажешь, красиво и толково построена церковь. Одни купола чего стоят! Подвод на рынке было немного, торг шел вяло. На деньги никто ничего не продавал. Муку, хлеб, масло и другие продукты меняли на одежду, мануфактуру и обувь. Потом он свернул на Резинкинскую улицу, прочел наклеен­ные на стене газеты и объявления у входа в двухэтажный каменный дом купца Прибыткова, где помещался уездный Совет рабочих, солдатских и крестьянских депутатов. Про­шел по Георгиевской, ступил на тропку, ведущую в мужской монастырь. День был хмурый, и старые монастырские строе­ния, стоявшие в саду по ту сторону глубокого оврага, выглядели мрачно и нелюдимо. Здесь, на этой окраине Обояни, он еще ни разу не бывал. Пришлось спуститься в страш­ный провал, где стояли глубокие лужи, потом взбираться на гору. Через дыру в заборе Константин Михайлович проник в монастырский сад, оттуда вышел на дорогу и упер­ся в неказистое строение, над дверью в которое была фанер­ная вывеска: «Уездный комиссариат народного просве­щения».

«Буду знать, где искать школьное начальство,— подумал бывший учитель.— А вдруг понадобится...»

Константин Михайлович подошел к самому срезу обры­ва за монастырской усадьбой. Как окинуть глазом далеко на юг простиралась широкая болотистая низина, по ней змеи­лась в бесконечных изгибах лента реки Псел.

«Ни дать ни взять как на Высоком береге»,— усмехнулся Константин Михайлович.

Смеркалось, когда он возвратился домой. Не заглядывая на кухню, прошмыгнул в свою боковушку, засветил лампу.

Как-то вдруг, нежданно пришли те яркие и проникновенные слова, которые поэт искал упорно и давно, чтобы в каком-то необычном ключе начать здесь, в Обояни, работу над «Сымонам-музыкай». Хотелось отсюда, из далекой Курской губернии, послать сердечный поклон белорусскому краю, просто и открыто высказать свою любовь, свою неразрывную связь с родными борами, реками, полями, по которым истомилось, изболелось его сердце.

Задернул занавески, прошелся по комнатке, сел за стол.

О, край родны, край прыгожы!

Мілы кут маіх дзядоў!

Што мілей у свеце божым

Гэтых светлых берагоу,

Дзе бруяцца срэбрам рэчкі,

Дзе бары-лясы гудуць,

Дзе мядамі пахнуць рэчкі,

Нівы гутаркі вядуць?..

Строки лились легко, с долгожданным подъемом и воз­буждением. Это был не только гимн родной Беларуси, но и глубокое раздумье о ее прошлом. Вековечная боль народа-страдальца усиливалась еще и тем, что он жил на скре­щении больших дорог, что на полях Беларуси не однажды разрешались в кровавых схватках споры соседей. Здесь были в плену не только работящие руки — никли под панским сапо­гом творческие силы народа, гибли его талантливые сыны:

Колькі талентаў звялося,

Колькі іх і дзе ляжыць,

Невядомых, непрызнаных,

Не аплаканых нікім,

Толькі ў полі адспяваных

Ветру посвістам пустым!..

Он слышал и не слышал, как жена открыла было дверь, покачала головой и, чтобы не мешать творческому настроению мужа, осторожно отступила. Потом Мария Дмитриевна принесла на тарелке печеную картошку и чаш­ку молока. Константин Михайлович вспомнил, что он сегод­ня не обедал...

В тот памятный вечер он засиделся допоздна, пока не кончился керосин в лампе. Потом долго лежал на топчане, а в голове складывалось продолжение:

Дык хіба ж мы праў не маем,

Сілы шлях свой адзначаць

I сваім уласным краем

Край свой родны называць?

Назавтра Константин Михайлович прочел на свежий глаз написанное и остался доволен. С того вечера и началась жадная ежедневная работа над третьей частью поэмы. Если все пойдет хорошо, без помех, то за зиму он поэму закончит, а там, к весне, если опять же повезет, глядишь, удастся вернуться домой, в Миколаевщину или в Пинск. Тогда мож­но будет взяться за «Новую зямлю» — многие главы и этой поэмы уже давно просятся на бумагу...

Снова набежали мысли, и Константин Михайлович скло­нился над столом. Писал, думал, зачеркивал, что не нрави­лось, переписывал страницу наново.

— Снег! Снег! — вскричал вдруг Данилка на кухне.

Константин Михайлович поднял голову. За окном кру­жили редкие, но крупные снежинки. Их на глазах прибывало и прибывало, и через несколько минут все за окном ожило, закружилось в озорной пляске. Снежинки были легкие и пушистые, ветерок подхватывал их, взметывал и не давал падать на землю. Порою казалось, что белый пух не сыплет­ся с неба, а наоборот, подымается с земли и летит куда-то далеко-далеко в поднебесье.

Как было не залюбоваться первым снежком! Белехонь­кой чистой простыней укрыл он огород и сад, побелил кры­ши соседних строений. Все вокруг сразу преобразилось, стало иным — красивым и обновленным.

Под вечер снег перестал, на небе высыпали звезды, мо­розец набирал силу. Так пришла зима в Обоянь. Что она хорошее несет?

КНИГА ТРЕТЬЯ

В Малых Крюках

Прошла неделя, вторая. Новости вдруг постучались в окошко дома на Первой Знаменской и принесли перемены в устоявшуюся жизнь Константина Михайловича.

Зима в Обояни набирала силу. Мороз сковал Псел, а еще раньше — бесконечные заливы и пойменные озерца вдоль его берегов. В снежном убранстве старинный купеческий городок как-то сразу сменил свой облик — похорошел, обрел некую праздничность. Снег словно убрал с глаз ржа­вые крыши, голые яблони и кусты, набрякший от дождей лист в садах и на огородах, мерзлые комья земли на улицах. На белом фоне наряднее смотрелись новые и преклонных лет двухэтажные каменные здания в центре города. Теперь особенно бросались в глаза два цвета: белый и коричневый, иногда с красноватым оттенком, который свидетельствовал, что здание возводилось недавно, перед самой войною.

В снежном наряде величаво стояли в конце Первой Зна­менской три высоких и мощных серебристых тополя. Еше дальше, внизу, перед самой кручей, на которой разметнулась кирпичная монастырская стена, до половины скрывавшая небольшую церковку с круглыми куполами-луковицами, распростер могучие плечи великан — необычайной толщи­ны вяз. Первый снег выпал в тихий денек и цепко улегся не только на толстых сучьях деревьев, но и на тоненьких веточках. Поэтому здесь преобладали два контрастных цве­та: белый и черный. Снег как бы проявил каждую ветку и веточку, чтобы показать, какие это могучие деревья и как много им нужно места.

Потом разгулялась на несколько дней метель, дороги за­мело, навалило сугробы на улицах, почти неделю не ходили даже поезда по обоянской узкоколейной ветке. Ветер днем и ночью злобился за окном, пересыпал с места на место снег, надоедливо стучал ставней, завывал в трубе.

Вот в такой день, когда, как говорится, добрый хозяин собаку из хаты не выгонит, некий солдатик принес повестку. В ней офицеру Мицкевичу К. М. предлагалось срочно явить­ся к обоянскому военному комиссару.

— Неужто опять в армию? — встревожилась Мария ДмитриевнаТН Ты же еще так кашляешь...

В Обояни давно ходили слухи, что фронт разваливается, если еще полностью не развалился, а немцы будто бы стремительно наступают на Украине и в Белоруссии. Чтобы сдержать кайзеровские войска, организуется Красная гвар­дия. Отряды красногвардейцев сформированы уже в Курске, Белгороде, Рыльске и других городах губернии, скоро такой отряд якобы будет и в Обояни. В этой связи, думалось, и вызывают...

— Маруся, не знаешь, где мой башлык?

— Пойдешь?

— Пойду.— Константин Михайлович уже надевал ши­нель.— Сегодня пойду — сегодня и знать буду, зачем вызы­вают. Может, сразу не заберут...

На улице ветер сбивал с ног, сыпал снегом в спину, а то внезапно менялся и тогда противно сек по глазам. Приходи­лось останавливаться и переводить дыхание, а потом снова месить и месить глубокий снег, рассыпающийся под ногами. Мороз был не такой уж и свирепый, градусов под двадцать, но с ветром он донимал изрядно. Хорошо, что до приса­дистого красного здания, где прежде восседал воинский на­чальник, а теперь помещался уездный военкомат, было недалеко.

В просторной прихожей стояли и сидели солдаты, ды­мили зловонным самосадом. На скамье с высокой спинкой, подложив под голову замусоленный ранец, сладко храпел человек в черном матросском бушлате. Здесь же, у его изго­ловья, стояли костыли и заслоняли собою карабин, висев­ший на спинке скамьи. Было накурено, холодно и грязно. Константин Михайлович немного постоял, согрелся с доро­ги, только после этого развязал башлык и отряхнул снег с шинели. Потом подошел к высокой дубовой двери, обитой клеенкой, отворил ее и доложил:

— Командир роты 292-го Александрийского пехотного полка Мицкевич по вашему вызову явился.

Справа, у окна, сидел молодой солдат и неумело, одним пальцем печатал на машинке. Далеко в другом конце кабинета кто-то, сидя на корточках, поправлял дрова в печке. Услыхав рапорт, этот «кто-то» поднялся, привычным движением, выдававшим в нем кадрового офицера, расправил гимнастерку и указал на стул, приглашая сесть.

Уездный военный комиссар, видимо, ровесник Констан­тина Михайловича или на год-другой моложе его, обращал на себя внимание интеллигентным обликом и какою-то располагающей красотой: высокий, подтянутый, продолго­ватое лицо чисто выбрито, правильный нос, темные глаза высокий лоб с залысинами.

— Товарищ Мицкевич,— нажимая на фамилию, произ­нес военком,— мы вас посылаем на мирный фронт. По дек­рету Советской власти вы как учитель увольняетесь из армии и обязаны в ближайшее время приступить к работе в школе. Сведения о вас переданы в Обоянский уездный комиссариат просвещения. Ясно?

Солдатик, клевавший пшено на машинке, был еще и казначеем: он выплатил отставному уже командиру роты жалованье за два с половиной месяца, и Константин Михай­лович повеселел, даже хотел было прямо пойти из воен­комата в комиссариат просвещения. Но когда вышел на улицу, где бушевала метель, и вспомнил, что комиссариат находится на краю света, а точнее — за оврагом в одном из монастырских строений, повернул домой.

Только через два дня Константин Михайлович попал в нужное ему учреждение. Школьный инспектор и женщи­на-делопроизводитель встретили нового учителя привет­ливо и доброжелательно, первым делом налили из чайника, стоявшего на буржуйке, кипятку, предложили кусочек сахару. Как он ни отнекивался, а стакан выпил...

Он выбрал тогда школу в деревне Малые Крюки. Вы­брал именно ее, потому что из всех деревень, где имелись вакансии, она была ближе к Обояни и там была комната для учителя. А что еще нужно? Летом, на худой конец осенью они возвратятся в Белоруссию. Так зачем же сниматься из Обояни? Пусть семья живет пока на Первой Знаменской, а он отмается несколько месяцев в этих незнакомых Малых Крюках. Там видно будет...

Делопроизводитель прикинула, на что он может рассчи­тывать: 67 рублей как учителю народной школы, прогрес­сивная надбавка за каждое пятилетие учительской работы по 4 рубля 70 копеек — итого 81 рубль 10 копеек. Кроме того, учитель будет получать хлебный паек на себя и на семью из расчета по 50 фунтов пшеницы в месяц на взрос­лого и по 5 фунтов на каждого из детей до 6 лет. Не густо, но жить можно...

— А ты не мог, Кастусь, расстараться места в городе? — спросила Мария Дмитриевна, узнав о назначении в Малые Крюки.

— Нигде нет вакансий,— ответил Константин Михай­лович.— Сколько тех школ в Обояни, а учителей с универ­ситетским образованием из Вильно понаехало дай боже... Осталось до конца учебного года, считай, четыре месяца, а там двинем в свои края. Только не унывай! Это главное...

Назавтра Константин Михайлович подался бы в Малые Крюки пешком — очень уж ему хотелось поскорей взгля­нуть на свою школу и на деревню, где доведется работать. Но за спиною постель и хоть кое-какой скарб — ложку, миску, чугунок, полотенце — не потащишь. Вышел наудачу в город и — бывает же везение! — на Георгиевской, возле Смоленской церкви, услышал разговор двух мужиков, один из которых то и дело называл Малые Крюки...

Лошаденка резво бежала по накатанной дороге, и часа через два, когда оставили позади деревню Рудовец, панское имение за глубоким оврагом, темно-синие кусты молодого дубняка и гребешок леса, возница сказал:

— Вона и наши Малые Крюки.

Учитель сперва увидел две ветряные мельницы с непо­движными крыльями, каменную церквушку с зелеными ку­полами, два белых домика подле нее, а дальше — деревен­ские хатки, нестройно вытянувшиеся вдоль извилистой ре­чонки. Не доехав с версту до деревни, возница, ничего не говоря, свернул почти перед самым ветряком направо и по­гнал в сторону церкви. Учитель сразу догадался, что школа там, за погостом. И верно: за церковной оградой на пригорке одиноко стояло белое продолговатое строение с низкой крышей. Сложено оно было, как и все деревенские хаты здесь, на Курщине, из тонких дубовых бревен, обмазано глиной и побелено. Выделялась школа разве что своими раз­мерами, большими окнами да еще тем, что имела два крыль­ца: одно, видимо, вело в классную комнату, другое — в квартиру учителя. Вокруг ни забора, ни деревца, ни про­топтанного следа, а оба крыльца заметены снегом. Должно быть, школа давно пустует...

Объехав поповский дом с голубыми ставнями, дядька остановил чалую у школьного крыльца. Константин Михайлович вылез из саней, взял узел с постелью и сумку с едой поблагодарил Грибкова — он уже знал фамилию возни­цы и только тут сообразил, что у него нет ключа от школы. Но сразу успокоился: задрав рясу и проваливаясь в снег, к ним спешил сам батюшка.

— Отец Василий, привечайте соседа,— крикнул возни­ца.— Нового учителя привез...

Подошел высокий и грузный, без шапки, слегка на под­питии поп лет шестидесяти, с седою бородой и такой же седой длинной гривой. Он взял учителя под руку и силком потащил к своему дому. По дороге бубнил: