А спустя несколько дней, в самый пост перед пасхой, Владик выскочил из кладовки и шепотом спросил:

— Где мама?

— Пошла, видно, в лавку.

— Так иди сюда. Дам что-то. Вот! — И Владик сунул в руку братишке кусок вяленой колбасы.

— Владя, пост ведь,— перепугался Костик.— Нас бог накажет.

— Не бойся, ешь,— не переставая жевать, поучал Вла­дик. — Тут темно, бог не увидит... Только маме ничего не говори.

Костик отступил в угол, где было еще темнее, и стал есть...

В тот день и назавтра его не отпускала тревога. Что, если седобородый дедок видел его грех? Сойдет с образов, возьмет за ухо, закрутит до боли и спросит:

— Ты что ж это, нечистый дух, в пост скоромное ешь?

Но прошел день, второй, пятый — дедок спокойно смот­рел с образов и не насылал никакой кары. Правда, как-то мать вышла из кладовки озадаченная:

— Что за напасть: было три круга колбасы, а осталось всего два...

Костик глянул на Владика, но тот сделал вид, будто и не слышал, о чем сказала мать.

Немного погодя на Костикову голову пал еще один грех. Прибегает он на лужайку, где Владик с Алесем пасли ко­рову и овец. Хлопцы насобирали сухого хвороста, но у них нечем было его разжечь.

— Сбегай принеси пару угольков,— попросил Костика Владик.— Дам тебе за это дудочку... Вот, смотри.

— Давай! — выхватил Костик из рук у брата свистуль­ку и помчался домой.

Там он выгреб из печки несколько красных угольев, завернул их в тряпицу, прихватил еще смоляков и бересты, лежавших под припечком, и выбежал из хаты. Пока спе­шил огородом, угли только пригревали сквозь тряпицу, но в поле, где тянуло ветерком, огонь ожил. Пришлось взять тряпицу за углы. Вроде полегчало. Но как бы угли совсем не потухли. Костик присел на корточки, положил на угли бересту. Так-то лучше — береста занялась огнем. Костик припустил со всех ног. По дороге загорелась тряпица, стало жечь руки. «Если хорошенько попросить бога, он всегда придет на помощь»,— вспомнились Костику слова матери.

— Помоги, боже, донести! Помоги, век буду тебя слу­шаться! — воззвал мальчик к богу.

Но тут произошло то, чего он не ждал: тряпица вспых­нула и больно обожгла руку. Костик отшвырнул свою ношу прочь и со злостью выругался:

— Чтоб тебя трясца взяла, бог, как ты мне помог!

Сказал и сам весь сжался. Ну, такого оскорбления бог, конечно же, не простит! Ударит гром — и концы! Мальчик стоял в ожидании божьей кары, смотрел, как сиротливо затухали угольки...

Но все вокруг было по-прежнему: глухо шумел лес, низко над землею плыли облака, где-то возле хаты брехал Гала́с. Страх понемногу проходил, и Костик принялся сгребать в кучку уголья и бересту. Когда береста занялась, крикнул брату:

— Владя! Тащи скорей сюда хворост!

Спустя минуту в лесу горел костер, хлопцы, весело пе­реговариваясь, жарили сало, лишь у Костика на сердце было все еще неспокойно.

Дедовы сказки

Еще не забыли люди неурожайный позапрошлый год, как снова выдалось сухое и жаркое лето.

Сушь 1889 года надолго осталась в памяти жителей Наднеманья. Как прошел после первого Егория спорый весен­ний дождь, так потом почти все лето не упало с неба ни росинки. На ясной синеве изредка показывались белые облачка, но к полудню рассеивались, и солнце прямо вы­жигало все живое. Под вечер на горизонте как бы вставала дымка, по ночам тусклые зарницы поминутно вспарывали небо, но дождя не было и в помине.

— Может, соберется наконец,— говорил чуть ли не каждый вечер дядька Антось, хотя сам отлично знал, что далекие зарницы предвещают вёдро.

Без дождя все гибло в поле и на огороде. За ночь ботва вроде бы малость отходила, зато днем, в самый припек, все вянуло и чахло на глазах. Правда, жита поднялись не худо, но на умолот никто особо не рассчитывал. Яровые совсем сожгло, и они без времени пожелтели. В тот год картошку не опахивали: она выбросила несколько листочков и те сразу стали желтеть...

На огороде давно все было в забросе: огуречник, мак, лук. Поначалу дядька с хлопцами еще поливали грядки, но потом махнули на все рукой. Где ты наносишься той воды?

На пригорках и солнечных полянках засыхали кусты можжевельника, желтели березы. Желтели и сенокосные луга. Повысыхала вода в канавах, потрескалась земля. Там, где когда-то была топь, травы стояли хорошие, а на суходолах чернели кашка и молочай, щетинился редкий сивец. Изо дня в день дул теплый густой ветер. В воздухе стоял запах разогретой земли и засохших на корню трав.

— Спасите! Сжальтесь! Воды, воды! — взывало как буд­то все живое и неживое.

Но небо было неумолимо и безжалостно, на нем по-прежнему не было ни тучки.

Песок за день так нагревался, что казалось — сту­паешь по золе. Прохлады в самый зной не ощущалось даже в лесной чаще, и хлопцы искали спасения в амбарчике.

Отец в то лето не мог усидеть в хате. Понурый и серди­тый, он молча обедал, воротясь из обхода, и снова уходил в лес. Надо было во все глаза следить, как бы кто-нибудь не заронил искру. Не приведи бог пожара! Все пойдет огнем.

— Отдохнул бы трошки,— уговаривала Ганна, глядя на худое небритое лицо мужа.

— О чем ты говоришь, мать... Молчи, если хочешь, чтоб корка хлеба была на столе,— отвечал Михал и пускался в путь.

Вскоре прошел слух, будто на Полесье, где-то за Ганцевичами и Вызной, горят леса и начался какой-то мор. Гибнут, как мухи, говорили, не только овцы да коровы, но якобы и люди... Тревога и смятение овладели всеми.

Чаще стали заглядывать в лесничовку нищие и просто голодные люди. Однажды зашла женщина с двумя малень­кими девчушками.

— Вдова я, живем в Залешанах под Клецком,— говори­ла женщина.— Весною корова пала. Не успели отсеяться — кобылу волки зарезали. В хате ни зернышка, муки ни пылин­ки... Пришлось идти по миру... Может, вы знаете, моя кумка-голубка, кому пастушки нужны? — заглядывала она в глаза Ганне.— Пусть бы девчонки перебились лето чьей-нибудь милостью...

Ганна налила бедной вдове и ее детям миску супу и от­резала по доброму ломтю хлеба. Девчушки, молчаливо и робко стоявшие у порога, при виде угощения сразу осмеле­ли, глазенки их разгорелись.

— Кара божья пришла на наши головы. Оё-ёй! — го­ворила Ганна и тяжко вздыхала, глядя, как девчушки управляются с миской.

***

— Вечер добрый! Хлеб да соль! — послышалось однаж­ды, когда семья лесника садилась ужинать.

В сенях стоял, опершись на суковатую палку, щуплень­кий дедок с нищенскими торбами крест-накрест. На загоре­лом морщинистом лице его седенькая бородка казалась наклеенной. В не по-старчески ясных глазах светилось раздумье.

— Нельзя ли у вас, панове хозяева, заночевать дорож­ному человеку? — спросил нищий и добавил: — Вечер близ­ко, а деревни нигде не видать...

После ужина мужчины и захожий гость вышли из хаты.

Сели на крыльце покурить и побеседовать.

Тихий теплый вечер словно нехотя опускался на зем­лю. Теряли свои очертания деревья в лесу и сливались в сплошную стену, белесый туман укутывал луг, кусты ольша­ника, гряду молодого сосняка. На подворье и в огороде стрекотали кузнечики, где-то вблизи свереновских хуторов заходились лягушки и резко кричал коростель-дергач.

— Что, человече, хорошего слыхать на свете? — спро­сил у нищего дядька Антось.

— Сами знаете, что ноне за житуха,— ответил тот.— Беда на беде едет и бедою погоняет... И что это деется?.. Ан ничего, будет дождь...

— Будет-то будет, а когда? — промолвил Михал.— С жита большого наёдку не жди. Ячмень только выбросил колос и пожелтел, бульба чуть дышит... Не пройдет через какую-нибудь неделю дождь — и бульба, считай, пропала, тогда ей уж ничто не поможет... Остается одно — голод!

Разговор зашел о ценах на хлеб, дорожавший от ярмар­ки к ярмарке, о торгашах, что наживаются на людской беде.

— Эх! Нет такого зла, чтоб оно для кого-нибудь не обернулось добром,— раздумчиво сказал дядька Антось.— Так уж ведется на свете.

Хлопцы прислушивались к разговору, и хотя не все понимали, но тревога старших передавалась и им.

— Ну, малые, спать, спать пора! — сказал наконец Михал.

— Пошли, пошли, хлопцы! — позвал их дедок.— У ме­ня полный мех сказок. Есть и такие, что со смеху ляжешь, есть и страшные, есть серединка на половинку...

Когда дядька Антось с племянниками и нищий улеглись в гумне, Костик не выдержал и спросил:

— Деду, а деду, когда же сказки?

— Сказки? Что ж бы тебе, внучек, такое рассказать? У меня, хлопче, много всяких сказок: и коротких и длин­ных, про панов и мужиков, про людей и чертей. Какую же тебе выбрать, чтоб ты помнил дедову торбу? — Он помол­чал немного, собираясь с мыслями, потом начал: — Жил-был на свете злой и хитрый пан Березовский. Были у него богатый двор, большая дворня и деревня Мозоли, где жили его батраки. Ехал как-то через Мозоли царь, остановил ко­ня и спрашивает у мужика Салвеся: «Кто тут у вас самый умный и смекалистый?» Почесал мужик потылицу и гово­рит: «Самый смекалистый? Ну, известное дело, пан наш Березовский». Тогда царь приказывает: «Подать мне сюда того пана Березовского!» Прибежал пан, трясется со стра­ху. «Отгадай, пане, три загадки,— говорит ему царь.— Как можно за один день объехать весь свет? Сколько я стою? И третья: чего я не знаю? Завтра буду ехать тут об­ратно, послушаю, что мне ответишь». Царь поехал дальше, а пан стоит и горюет. «Что голову повесил, пано́чку? — под­ходит к нему Салвесь.— Дашь мне мешок бульбы да тор­бочку муки на зати́рку — отвечу за тебя царю на его вопросы».— «Дам, всего дам вволю — и хлеба, и соли,— обра­довался пан,— только выручи».— «Нет, паночку, знаю я ваши обещанья-посулы. Вези сперва обещанное, тогда будем говорить». Ничего не попишешь, пришлось Бере­зовскому привезти бульбу и муку. «А теперь давай мне твою одежду»,— сказал Салвесь пану. Назавтра надел му­жик все панское, вышел на дорогу, встречает царя, кланяет­ся и говорит: «Объехать свет можно так: садись на солнце и за день объедешь».— «Верно! — кивнул царь.— Ну, а что скажешь про вторую загадку?» — «Известно, что Иуда продал царя небесного за тридцать сребреников,— ответил мужик.— Так царь земной, я думаю, на сребреник будет подешевле — значит, двадцать девять».— «Ну, а третья?» — гневно крикнул царь. Салвесь поклонился и говорит: «Царь не знает того, что отвечает ему не пан Березовский, а му­жик Салвесь»,— закончил нищий.

— А что дальше было? — в один голос спросили Костик с Владиком.

— Дальше сказке конец,— ответил нищий.— А знаете вы, хлопцы, как ясновельможные паны повелись на свете? Нет? Тогда слушайте!

И дедок принялся рассказывать про черта, который слепил пана из хлебного мякиша и поставил сушиться под деревом. А тут неподалеку бежала собака. Возьми она да и сожри того пана. Разозлился черт на собаку, схватил ее за хвост и давай раскручивать, чтоб зашвырнуть подальше. А из собаки как посыплются паны... Который упал под березу — стал паном Березовским, который под дуб — Дубовским, который за речку — Зарецким, который под гору — Подгорским.

— А теперь, детки, будем спать,— сказал наконец де­док.— В моих торбах сказок много, всех не перескажешь. Не-ет!..

Назавтра чуть свет проснулся Костик, смотрит — деда нет, только рядом с цепами висят его холщовые торбы.

«Неужели в дедовых торбах и вправду есть сказки?» — подумал мальчик, скоренько вскочил, заглянул в одну, во вторую торбу, а там черствые ломти хлеба, блины... И ни­каких сказок!

В это время за дверью послышался голос, и Костик юркнул обратно под рядно.

— Ну, хозяюшка, спасибо вам за хлеб-соль, за бульбу, кашу и за доброту вашу! — прощался дед с матерью.

Потом отворилась дверь и в гумно вошли дед с дядькой Антосем.

— Попомнишь, человече, мое слово,— говорил дед.— Попомнишь. Соберется гроза... Все приметы к тому: роса сегодня была скудная, нутро у меня ноет...

Когда он стал цеплять на себя свои торбы, Костик вы­сунул голову из-под рядна и спросил:

— Деду, а почему в торбе сказок нет?

***

В тот же день, ближе к вечеру, вдруг грозно загудел лес. Небо нахмурилось, скрылось солнце, смолкло все жи­вое, лишь сердито шумели и шумели деревья.

Раньше обычного вернулся из обхода Михал, велел хлоп­цам пригнать домой корову и овец. Дядька Антось выкатил из-под повети бочку, поставил под стрехой несколько кадушек.

Туча была еще далеко, молний не было видно, но час­тые раскаты грома сотрясали землю и лес. Вдруг расходился ветер, поднял на дороге столб пыли, стайка испуганных во­робьев шмыгнула под стреху гумна.

— А вы, огольцы, чего тут ошиваетесь? — крикнул отец на хлопцев.— Ужинать, мыть ноги и — спать! Только сегодня ложитесь не в гумне, а в хате.

Пока дети ужинали, на дворе потемнело. Молнии то и дело полосовали небо и освещали хату, а удары грома сли­лись в сплошной грохот, который нарастал и приближался с каждой минутой.

Костик с Владиком и Алесем легли на полатях, укрылись рядном. Да разве заснешь, если где-то рядом в лесу бушует гроза! Гром лупил все ближе и ближе, и наконец первые крупные капли дождя забарабанили в окна. Потом совсем близко зеленая стрела молнии вонзилась в лес, и удар грома потряс хату, звоном отозвался в стеклах. Хлопцы со страху прижались друг к дружке.

Когда Костик снова высунул голову, то услышал, что за окном льет как из ведра. Гром грохотал беспрестанно, то удаляясь, то приближаясь. Спустя полчаса раскаты утихли. Под монотонный шум дождя хлопцы начали засы­пать. И вдруг где-то совсем близко ударило так, что хата заходила ходуном и загремел, падая, ухват в углу за печью.

Михал накинул на голову дерюжку, поспешно вышел во двор.

— Ой, как страшно! — шептали с перепугу дети.

— Тихо! Не бойтесь! — присел на край полатей дядька Антось.— Пройдет дождик, все оживет и пойдет в рост в поле и в лесу. Через день-другой сходим на Волчий грудок, а там под елочкой, мой пане, сидят боровички. Они давно уже ждут дождя, им так пить охота. Давно просятся, бедные, на божий свет... Да и супца со свежими грибами давно не было на столе...