«Любезные, чтоб вас волк пожрал! — подумал Кас­тусь.— Напечатайте хотя бы те мои стихотворения, что давно вылеживаются в редакционном столе».

Долго в тот вечер расхаживал он по комнате, думал, посмеивался про себя. А может, и впрямь написать что-нибудь веселое? На память пришла по-своему забавная история о плотогоне из Миколаевщины Лукаше, который, стоя в церкви, уснул, а когда его разбудили, спросонья крикнул, обращаясь к своему помощнику: «Пилип! Кидай ширигу!»

Вот так-то! И название лучше не надо: «Адгукнуўся!» Пусть знают в редакции, что он читал их «Почтовый ящик».

Кастусь сел за стол и начал: «Ноч была цёмная, ціхая, цёплая. Hi месяца, ні зорак зусім не было відаць. Праўда, у гэтую ноч месяц і не падымаўся; можа, і ён пёк сабе дзе-небудзь пірагі і бабкі на вялікдзень, павярнуўшыся спінаю да зямлі...»

Так на одном дыхании за вечер 13 апреля 1913 года написал Кастусь рассказ-шутку «Адгукнуўся!»

***

В конце мая из Пинска пришло письмо, взбудоражившее всех домашних: Кастусь писал, что собирается жениться на учительнице Марии Дмитриевне Каменской, и просил материнского благословения.

Мать расплакалась от радости. Дядьке Антосю пришлось несколько раз перечитывать письмо. Кастусь был краток: познакомился с Марией осенью, она родом из Вильно, но работает в Пинске, в железнодорожной школе.

— Отпиши, Антоська,— сказала мать.— Мы очень ра­ды, что наконец Кастусёк нашел себе женку. Пусть она принесет ему счастье, пусть все у них идет ладом и миром.

Дядька Антось сочинил длинное послание с благосло­вением от матери и от самого себя.

Немного погодя Кастусь известил, что 3 июня 1913 года вступил в брак, а через неделю, в субботу, приедет с женою в деревню.

Мать с девчатами принялись наводить порядок в хате, а потом — варить, печь, жарить. Гостей надлежало принять как следует. Чем угодить Кастусю, знали, а вот что любит его жена?..

Пополудни дядька Антось запряг маленькую, но доволь­но резвую кобылку по кличке Порох и поехал на станцию. Мать расставила на столах угощение и задумалась: какова-то она, ее невестка?

Антось приехал поздно — на дворе уже темнело.

— Приехали! Приехали! — всполошилась Маня.

Выбежали на крыльцо. Рядом с Кастусем сидела симпа­тичная круглолицая молодка с большими задумчивыми глазами и светлым волосом. Кастусь первым спрыгнул с грядки, подал жене руку. Мария Дмитриевна подошла к ма­тери. Женщины долго целовались, утирали слезы, радостно рассматривали одна другую. Минута была торжественная и важная, у матери от волнения вылетели из головы все слова, которые она приготовила для невестки. Поэтому вместо тра­диционных слов благословения она сказала просто и заду­шевно:

— Живите, мои детки, дружно и ладно, в радости и счастье. Уважайте и берегите друг дружку, тогда все будет хорошо...

Скоро Мария Дмитриевна стала своим человеком в Смольне: помогала матери управляться с печью, доила коро­ву, ходила вместе со всеми сушить сено. Соседки, бывало, спрашивали у матери:

— Так что, Ганна, понравилась невестка?

— А мои вы дороже́нькие, нет второй такой работящей и доброй, как моя Мария...

Когда приспела жатва, Мария Дмитриевна поехала жать жито на Русаковские пустки. Никому не призналась, что жать не умеет. Взяла серп, жах-жах — и по руке. Юзя стала ее учить. На третий день Мария управлялась с серпом не хуже остальных. А как справляли жнеи дожинки в поле, потянула каплю медовухи и встретила Кастуся песней:

Ах ты, мілы мой,

Адчыні мне двор.

Ідзе твая міленькая

Ды весяленькая...

    Ці рады ты ёй?!

Война

Зима прошла в ежедневных заботах о куске хлеба. Кастусь с женою по-прежнему квартировали у фельдшера Балевича, занимали теперь уже две комнатушки. Плата воз­росла. К тому же, как люди семейные, они обзаводились кое-каким хозяйством. Денег, как всегда, было в обрез, и Кастусь вынужден был подрабатывать репетиторством. Горький и трудный это был хлеб!

Утешением было то, что, несмотря на загруженность в училище и частными уроками, он выкраивал время для творческой работы. В «Нашай ніве» печатались его новые стихотворения и рассказы из задуманного цикла «Казкі жыцця». В начале года в петербургском издательстве Антона Гриневича вышли тоненькие книги: «Нёманаў дар», “Тоўстае палена» и «Прапаў чалавек». Была также договоренность, что в будущем году в Вильно выйдет большой сборник рассказов «Родныя з’явы».

Встречая 1914 год, Кастусь писал:

Атупелі мы ў нашай нягодзе,—

Холад, голад, гарэлка, суды...

Чым пацешыш ты нас, Новы годзе?

Што нясеш ты нам, год малады?

Ни поэт, писавший эти строки, ни большие политики, ни даже те, кто держал в руках государственные вожжи,— никто в начале года не знал, что 1914-й несет людям вдоба­вок ко всем невзгодам войну — худшую из бед, какие бы­вают на свете.

Тучи на горизонте собирались давно, в воздухе пахло порохом. А в середине лета 1914 года гроза разразилась; 14 июля началась всеобщая мобилизация, а 19-го немцы объявили России войну.

Это было как обухом по голове. Призыва в армию Кастусь не боялся. Огорчало другое: уйдет в солдаты, не по­прощавшись с женою, и бог весть, удастся ли еще когда-нибудь свидеться. Кастусь сидел в Смольне и ждал повестки, а Мария Дмитриевна была в далекой дороге: как учительца железнодорожной школы она пользовалась бесплатным проездом и за несколько дней до мобилизации уехала Крым. Кастусь не мог простить себе, что отпустил жену в такое путешествие. Намается она и проклянет все в дороге: не секрет, что станции забиты воинскими эшелонами.

Кастусю не сиделось дома, каждый день он ходил в Столбцы. А вдруг встретит Марию. Но ее не было и не было. Из Москвы на Варшаву в теплушках ехали солдаты, горланя пьяные песни; на открытых платформах стояли пушки.

Однажды Кастусь возвратился со станции, сел за стол и горестно уронил голову. Тревога и беспокойство на­растали.

— А что было бы, если б вдруг объявилась твоя Ма­рия? — вошел в хату Владик.— Что бы ты стал делать?

— Хоть и не умею, а пустился бы в пляс.

— Ну так, хлопче, пляши! Нашлась твоя пропажа. Иди встречай Марию!

И как их угораздило разминуться?!

Назавтра Кастусь с женой уехали в Пинск. Там Кастуся вскоре мобилизовали и отправили в Минск, в казармы Серпуховского полка. Должны были зачислить в 240-ю ра­бочую команду, но выручил циркуляр министра просвеще­ния. Возвратился в Пинск. Официально было объявлено, что занятия в школах начнутся 1 октября. Решили по­ехать к Марииной матери, жившей в пригороде Вильно. Но долго не загостились: Кастуся призвали на этот раз в Виль­но. И опять отпустили: в связи с приближением учебного года военный министр приказал уволить от службы учите­лей, еще не приписанных к полкам действующей армии.

Потому и получилось, что еще год зимовали в Пинске. Год был трудный и тревожный. Русская армия отступала, ставка Главнокомандующего из Барановичей переехала в Могилев. Кастусь испытывал неловкость: все мужчины в окопах, а он отсиживается дома.

Летом 1915 года, когда русские войска вынуждены были оставить Варшаву, Ковно и бои разгорелись под самым Брестом, началась эвакуация Пинска. Кастусь с Марией и маленьким Данилой двинулись в потоке беженцев на восток и остановились только в Московской губернии. Едва принял Кастусь Стариковскую земскую школу Дмитровского уезда, как снова позвали в армию. Распрощался он с женою и сыном, прихватил с собой «Песні жальбы» и «Родныя з’явы» и в третий раз подался на призывный пункт.

Теперь уже забрили всерьез. Положение на Западном фронте было трудным. За август — сентябрь 1915 года рус­ская армия откатилась далеко на восток. Немцы захватили Вильно, Лиду, Барановичи, Пинск. Огонь войны бушевал на белорусской земле, приближался к местам, где жили близ­кие Кастуся.

Рядовой 55-го запасного пехотного батальона сначала маршировал по Замоскворечью, а затем попал на четыре месяца в Александровское военное училище. Находилось училище прапорщиков здесь же в Москве, на Хамовнической площади. 1 мая 1916 года Кастусь получил офицерское обмундирование, скрипучую портупею, новенький кожаный чемодан и назначение взводным в 162-й запасный пехотный полк, расквартированный в Перми.

Новоиспеченный прапорщик хорошо сделал, что взял с собою в далекий уральский город Марусю и маленького Даника. Жили неподалеку от военного городка на Мона­стырской улице в поповском каменном доме. Чуть рассветет, Кастусь бежит в казарму и там до вечера: набившие оскомину полевые занятия, обучение штыковому бою, ползанье по-пластунски, рытье окопов. Горько и тягостно. Но такова уж солдатская доля.

Лето 1916 года, когда русская армия под командование Брусилова прорвала фронт в Галиции и заняла Львов, прошло в ожидании, что запасный полк вот-вот выступит. Однако обошлось тем, что отправили на фронт только две маршевые роты.

Осенью Кастусь занимался с солдатами, прибывшими в полк после госпиталя. Приходит однажды в команду, а ему навстречу пожилой солдат:

— Ваше благородие!

Солдаты в форме все на одно лицо, но прапорщик узнал сразу:

— Пикулик?!

Бывший тюремный надзиратель рассказал, что летом 1912 года оставил службу, работал на заводе, а в начале 1915 попал в армию и едва вышел из пекла при обороне крепости Осовец.

Дни тянулись томительно и однообразно. Письма из Миколаевщины доходили редко. Только бы их там не погнали в беженство. Кастусь все чаще вспоминал родные места, мать, дядьку Антося. Как они там бедствуют, горе­мычные! Почему мало пишут?

В офицерской среде прапорщик Константин Мицкевич по-прежнему чувствовал себя чужаком: крестьянский сын. Не зря говорят: «Курица не птица, прапорщик не офи­цер». Любил потолковать с солдатами, особенно если попа­дался земляк. По акценту, фамилии и по другим приметам он безошибочно узнавал братку-белоруса.

Армейские будни не очень-то способствовали творческо­му настроению. Однако в конце 1916 года Кастусь снова взялся за перо. Он понял, что не может жить, если не писать. Пошел как-то на берег Камы, вспомнил Неман — и дрогнуло сердце. Все тут иное — более суровое, дикое. На Беларуси сейчас стоит золотая осень, самая что ни есть грибная пора, а здесь уже хозяйничает зима, сыплет снегом, метет. На душе невесело.

Прайшлі незваротна дзянькі залатыя,

Адспяваны песні вясны маладыя,

    I краскі пажоўклі, павялі.

I толькі ўспаміны, як зоркі ў тумане,

Мігнуцца, засвецяць... I сумна так стане,—

Дзе моладасць? Мары? — Прапалі!

Надежды на перемены к лучшему не было. Поэтому так часто возвращался он мысленно в далекий и милый край детства:

Эх, што ёсць мілей вас, дзяціныя годы?

I чым, як не вамі, ў часіну нягоды

Ты смутак развееш, душой ажывеш!..

14 февраля 1917 года Константин Мицкевич получил чин подпоручика и назначение ротным командиром. Не успел принять роту, как Россию всколыхнуло известие, что царь отрекся от трона и в Петрограде создано Временное прави­тельство. Через несколько дней пришли первые новые при­казы: отменялось титулование офицеров, предложено было избрать полковой комитет. Однако все прочее оставалось по-прежнему: Временное правительство призвало продол­жать войну до победного конца.

Однажды подпоручик Мицкевич видел на улицах Перми демонстрацию рабочих. Они несли лозунги: «Долой войну!», «Да здравствует революция!», «Хлеба!».

Тогда впервые он услыхал о Ленине — вожде больше­виков.

На простор

Кастусю довелось-таки хлебнуть горького и соленого пота на Румынском фронте. Русские корпуса стояли в ру­мынских Карпатах, отрезанные от революционной России расстоянием, бездорожьем и стараниями командующего фронтом. Верный царский служака генерал Щербачев боял­ся, что подчиненные ему войска наберутся «большевист­ской заразы». Поэтому солдат держали в горах, куда газеты из России почти не попадали. Кормили плохо, в полках свирепствовали малярия и дизентерия. На все нарекания и жалобы высшие офицеры отвечали:

— Был царь — был порядок, нет царя — нет и порядка.

Вот сюда, в Румынию, подпоручик Мицкевич вез под­крепление: эшелон выловленных дезертиров и тех, кто отле­жал свой срок в пермских госпиталях. 25 июля 1917 года его назначили начальником эшелона, дали в помощь двух прапорщиков: вези своих вояк на позиции, не довезешь кого-нибудь — отвечаешь головой по законам военного времени.

Оставлять Марию Дмитриевну с сыновьями на Урале не было резона, поэтому Кастусь взял их с собою в эшелон и по дороге высадил в уездном городке Обояни на Курщине, где в это время жили мать Марии и брат. А сам помаленьку продолжал путь со своими теплушками в направлении румынского города Ваксо, вблизи которого стояла в обороне 70-я дивизия.

Хватил Кастусь лиха в дороге. В вагонах душно, на продуктовых пунктах пусто, приварка солдатам не дают. Те кричат, бранятся, меняют обмундирование на харчи и вино. Того и гляди разбегутся.

Дальше — не лучше. Кое-как сдал свою команду, оформил все документы и принял роту в 292-м Александровском пехотном полку. Солдаты набросились на нового командира с вопросами:

— Скоро ли конец войне?

— Почему кормят одной чечевицей?

— Будут ли раздавать крестьянам помещичью землю?

— Кто такие социал-демократы?

Жили в наполовину разрушенной немцами деревне Карадул. До передовой было недалеко, снаряды рвались иногда у концевых хат. Солдаты варили мамалыгу, про­мышляли в местных садах, но, наевшись чего придется, маялись животами. Шагая строем на обед, они пели:

Если сварят чечевицу,

Отдадим и Черновицу,

Если будет каша,

Ватра-Дорне станет наша.

Кастусь чувствовал себя хуже некуда. В горах часто шли теплые дожди, ночи стояли влажные и душные. Днем не было спасения от жары, поэтому он не ходил на полевые учения. Думал, что просто организм не может приспосо­биться к резкой перемене климата. В Перми уже дело шло к осени, а здесь, в Румынии, еще такая жарища, в самом разгаре лето...