— Скажите, любезный, далеко ли до Миколаевщины? — подошел к нему пассажир.

— Не так далеко, верст восемь,— ответил железнодо­рожник.— Однако идти на ночь глядя...

— Ничего, пока смеркнется, верст пять пройду. Ска­жите, будьте любезны, а как мне найти дорогу, что ведет на Миколаевщину?

— Видите огонек? Это переезд. Там повернете налево. За водяной мельницей держитесь дороги на Акинчииы. После Акинчиц надо свернуть направо через Альбуть. Вообще, держитесь так, чтоб с правой руки у вас был Неман... А лучше бы завернуть ко мне — во-он моя хатка, у самого переезда,— да переночевать. А завтра утречком — на попутную подводу... Тамошние учителя всегда у Дониса Драки, то есть у меня, вещички оставляют, когда идут пеш­ком в Миколаевщину... Вы, гляжу, тоже учитель?

— Нет, не учитель, но к одному знакомому учителю еду,— ответил пассажир и, поблагодарив разговорчивого дядьку Дониса за приглашение на ночлег, двинулся вдоль железнодорожного пути туда, где у переезда виднелась буд­ка стрелочника и горел фонарь.

За небольшеньким озерцом, на берегу которого стояла водяная мельница, дорога вильнула на песчаный пригорок, поросший молодым сосенником. Мужчина с саквояжем в руке и накидкой через плечо шел быстро и легко: видно было, что он привычен ходить пешком.

Вечер был тихий. Пахло смолой и грибами. Путник на секунду остановился и оглянулся назад, где меж деревьев светились привокзальные огоньки. Над озерцом стлался лег­кий туман. Какая-то необычайная тишина царила вокруг.

Вскоре сосенник перешел в густой бор. Было уже почти темно, когда среди леса показались неясные очертания хат и гумен. Вот мелькнул один огонек, другой. Где-то мычала ко­рова и блеяли овцы...

В полуверсте за деревней лес справа кончился — пошел луг, заросший кустами лозы и ольшаника.

«Где-то здесь должен быть поворот»,— припоминая разговор с Донисом Дракой, подумал путник. Вот он! Торная тропинка ныряла в кусты. Путник помедлил, потом смело двинулся по тропинке... Отшагав какую-нибудь вер­сту, он ощутил, что справа повеяло прохладой. Там Неман! Значит, идет правильно: Миколаевщина на берегу реки. Не­заметно кусты перешли в мелколесье, а еще чуть дальше тропинку обступили березы и старые дубы.

Мужчина шел, насвистывая какую-то мелодию, пока до­рогу ему не преградил болотный ручеек. Берега ручейка, поблескивавшего в обрамлении кустов, были топкие, ноги вязли в грязи. Попробовал обойти топкое место, но набрал в ботинки воды и стал разуваться. Вода была холодна, и приятная прохлада освежила ноги.

«Где-то тут криничка»,— подумал путник и двинулся дальше босиком. Мягкая влажная тропинка вывела на пригорок, сплошь покрытый вереском. Под ногами стали попадаться сухой хворост, сосновые шишки. Путник присел на пенек и обулся.

Далеко в лесу кричала-заходилась сова. Человек закурил, посмотрел на часы и пошел дальше. На переходе постоял в раздумье и свернул направо. Шел долго, пока не оборвалась тропа. Куда же теперь? Остановился, прислушался. Спокойно и однообразно шумели деревья, справа кричали утки, подавал голос бекас. С той стороны потянуло сыростью. Должно быть, близко Неман. Вдруг в вечерней тиши послышалась песня. Звонкие девичьи голоса выводили:

Маладая дзеванька свае мамачкі просіць:

Мамачка мая родная, едзь у лужочак,

Па калінку ды па калінавы цвяточак,

Мне, маладзенькай, на вяночак!..

Путник обрадованно зашагал напрямик на звуки песни. Прошел немного и уперся в болото. Снова прислушался. К девичьим голосам присоединились ломкие баски — это уже хлопцы:

Мамачка пад’язджае —

Каліначка адцвітае,

Мамачка бліжай, бліжай —

Каліначка вышай, вышай.

Нешчаслівая гадзіна —

Адцвітае каліна.

Пришлось принять влево. Вдруг сосны оборвали гомон над головой. Лес кончился и перешел в можже­веловый перелесок. Немного погодя путник очутился на песчаном холме и увидел костры на широко разметнувшем лугу. Улыбнулся: хорошо бы самому закатиться в ночное! Далеко впереди замигали редкие огоньки. Деревня!

Путник прибавил шагу, держа направление туда, где на звездном небосклоне вырисовывались силуэты строений. Спустился с холма и совсем близехонько увидел Неман, а чуть поодаль одинокий хутор — приземистую хату в две по­ловины, хлев и гумно.

***

В сенях горела керосиновая лампа. Несмелый отблеск ее через открытую дверь падал на крыльцо, высвечивал часть двора. Ганна мыла в корыте картошку, а дядька Антось собирался укладываться спать, когда на крыльце по­слышались шаги и кто-то произнес:

— Добрый вечер в хату!

— Добрый вечер!

— Не здесь ли, извините, живет Мицкевич?

— А какой Мицкевич вам, паночку, нужен? — спросил дядька Антось.— У нас на селе Мицкевичей много...

- Константин мне нужен. Якуб Колас,— с улыбкой уточнил путник.

— Тут живет, тут,— заторопился дядька, догадываясь, что приехал кто-то из знакомых Кастуся.

— Значит, мне повезло,— снова улыбнулся путник и, поставив саквояж, протянул дядьке руку.— Будем знакомы, Иван Луцевич. А иначе — Янка Купала.

— Янка Купала?! — радостно воскликнул дядька Ан­тось.— Неужто правда? О, какой дорогой гость!

— Как Костик обрадуется! — проговорила Ганна.— Проходите, коли ласка, в хату! А Костика-то дома нету, по­шел на село... Да ничего, сейчас мы его позовем...

Антось засветил на кухне лампу-трехлинейку, предло­жил гостю:

— Проходите дальше! Будьте как дома...

Ганна в это время наказывала дочери:

— Маня, а Маня! Сходи позови Кастуся. Он где-то у Милюка или у Яськи Базылёва. Скажи, приехал Янка Купа­ла. Только ж скоренько, моя голубка!

Девушка порхнула за порог, а мать принялась хлопо­тать у печи.

— Ну что вы, хозяюшка, беспокоитесь? — смущенно сказал Купала.

— А как же, такой неожиданный и желанный гость! — весело отозвалась Ганна.— Скажите мне, Яночка, и как же вы добрались так поздно? Подвез кто-нибудь?

— Мне Кастусь писал, что Миколаевщина стоит на Немане, а ваша хата у самой околицы. Ну, я и пошел своим ходом.— И Янка Купала стал рассказывать, как искал доро­гу, переходил ручей, плутал в лесу.— Когда-то мы жили в Прудище и в Селищах, это за Логойском. Там со всех сторон леса и леса...

Слово за слово, и разговор пошел о здешних радзивилловских лесах, о Немане, о житье-бытье местных крестьян.

— Житуха у нас нелегкая,— говорил дядька Антось.— Земля — песок да камень, да и мало ее. Если бы не леса да не тот же Неман, давно впору бы кинуть-ринуть это место и бежать куда глаза глядят... Леса дают какой-никакой кусок хлеба нашему брату. Повсюду теперь купцы за дело взялись, на нет сводят лес. Зимою наши мужики возят бревна на рум, а весной гонят плоты... Неман нам хорошо служит, нашу, мужицкую, сторону держит.— Он усмехнулся в усы.— Года два назад сменил русло и прирезал нашим людям от княжеских лугов изрядную луку.

За окном послышались шаги. Янка Купала вскочил с топчана.

— Дай же я, брате, посмотрю на тебя толком,— живо заговорил он, окидывая Кастуся взглядом с головы до ног.— Давно стихи читаю, даже несколько писем получил от Якуба Коласа, а каков он есть — впервые вижу... А ниче­го, молодчина! И стихи славные пишешь... Как это там у тебя:

Рэдкае збожжа, травы палавіна,

Колас не гнецца зярном да зямлі,

Знаць, нешчасліва была та часіна,

Як кідалі зерне сяўцы па раллі...

Кастусь представлял себе Янку Купалу — главным образом по его стихотворениям тихим и задумчивым крестьянским хлопцем, а перед ним был разговорчивый и веселый человек в модном городском костюме.

— Какой там молодчина,— возразил Кастусь, глянув на свои чертовой кожи брюки с заплатами и стоптанные сан­далии.— Бездомный арестант без надежного пристанища и без работы — вот кто я такой. Вкусил казенного хлеба, так и в школу на службу не хотели брать. Еле-еле устроился в Пинске.

— Да чего уж, нелегкий крест тебе выпал. И впереди еще много дел и забот. Зато служба у нас с тобою почетная: народу служим.

За столом разговор пошел веселее. Гость рассказывал о жизни в Петербурге, о своем незаменимом опекуне — Брониславе Эпимах-Шипилло.

— Приехал в июле к матери в Акопы, это недалеко от Заславля,— продолжал Купала.— Отдохнул малость. Тут вскоре твое письмо получаю... Я и подумал: «А ведь верно, надо нам свидеться, поговорить...» Собрался и приехал в Столбцы. А тут уж... Не такой я богач, чтобы нанимать извозчика...

— А почему бы тебе, брате, было не написать? Так, мол, и так, в субботу приезжаю. Мы бы тебя на станции встретили всею учительской братией. Тебя же тут хорошо знают.

— Гостейка дорогой, берите, ешьте! — хлопотала мать. - Бульба у нас смачная, на песочке растет, боровики тоже удались... Это Костик собирал.

После второй чарки дядька Антось сказал:

— Теперь, панове поэты, вы, может, нам что-нибудь почитали бы.

— Ну что ж,— встал из-за стола Янка Купала и ров­ным спокойным голосом начал:

Можна хатку убраць тынкаваннямі з плесні,

Можа віхар нядоляй заенчыць над ей,

Можна пець салаўіныя шумныя песні,

Што шчаслівы ўвесь свет, няма гора ў людзей...

Купала перевел дыхание, взглянул на Кастуся, и его голос зазвучал бодро и звонко:

Але ёсць жа вялікая праўда на свеце,—

Праўда, сілаю роўная сонца агням,—

Цяпер спіць, але ўстане і бляск свой расквеціць,

За сваё паніжэнне адплаціць людзям.

— Так-то оно так,— сказал раздумчиво дядька Ан­тось,— правда есть на свете, но беда в том, что до нее, как до царя, далеко и, как до бога, высоко...

— Ничего, дядька Антось, народ вернет правду на зем­лю,— сверкнул глазами Янка.— Надо только дружно взяться.

— Нелегкое дело... Вот Кастусь пытался ее найти, так сразу в казенный дом угодил.

— A-а, хватит вам про политику,— вмешалась мать.— Чем хата богата — тем рада. Берите, Яночка, угощайтесь.

— «Хлеб на стале — рукі свае»,— сказал бы Степан Криницкий,— засмеялся гость и добавил:— Это я написал нeдавно комедию «Паўлінка», так там есть такой шляхтич... Ну, теперь ты, Колосок, что-нибудь прочти. Давай, давай!

— Ладно, прочту и я,— сказал Кастусь и метнул взгляд сторону дядьки Антося:

Яшчэ машына не спынілась,

Як усе вакруг заметушылісь,

Стаяць ў праходах пасажыры,

Пад рукі б'юць зайцы-праныры...

Срэдзь люду рознага і панства

I між усякага убранства

Відна і дзядзькава апратка

I шапка, збітая ў аладку...

— Смотри ты, словно и он со мною там был,— смеялся дядька Антось.

— А эти строки ты, Кастусь, помнишь? — спросил Янка.

Хоць зернейкі засохшымі былі,

Усё ж такі жыццёвая іх сіла

Збудзілася і буйна ўскаласіла

Парой вясенняй збожжа на раллі.

Вось сімвал твой, забыты краю родны!..

— Максим Богданович,— кивнул Кастусь.— Тонко по­нимает и чувствует он стих... Пора уже ему сборник издавать.

— Будет сборник,— ответил Янка.— Поэзия у нас идет впереди. Хуже с драматургией и прозой. Взял бы ты ка­кой-нибудь водевиль написал. Нет! Лучше напиши, Колосок, роман. Настоящий белорусский роман. Вот будет здорово!

Дружеская беседа затянулась. Кастусь с Янкой вышли из хаты и продолжали разговор на лавке под липами.

На высоком небе ярко светили звезды.

Мария Дмитриевна

Двухэтажное кирпичное здание третьего приходского училища в Пинске находилось недалеко от вокзала, на Железнодорожной улице. Где-то здесь поблизости надо бы­ло искать и квартиру. Кастусь убил целый день, но ничего подходящего не попадалось: то слишком дорого, то квар­тира никуда не годится. Пришлось переночевать в гостини­це. Зато назавтра местные учителя присоветовали ему сходить на Водопроводную, к фельдшеру Арсению Балевичу. Его красивый и уютный домик был не то чтобы близко, но не так и далеко от училища. Тут Кастусь и снял небольшую комнатушку с кухней. Улица тихая, садик у дома. Бла­годать!

Новичку, как всегда и повсюду ведется, работа досталась из тех, что потруднее: со старшим отделением. Одних тетрадей сколько проверять! Вставал чуть свет, готовил себе завтрак, в половине девятого начинал уроки. В два часа за­нятия кончались, и он шел обедать в столовую. Потом готовился к урокам на завтра, проверял тетради. Писать садился поздно вечером и то не каждый день. Однако в первый же месяц работы в Пинске он послал в «Нашу ніву» рассказ «Дзеравеншчына».

Когда-то в Пинковичах Кастусь получал двадцать рублей в месяц — и вроде хватало. Теперь почти вдвое больше — и мало. Расходы в городе несравнимо выросли. А тут еще надо справить форменный костюм и пальто. Снова пришлось пускаться в заработки: давать частные уроки. Пока обе­гаешь всех учеников — уже и вечер. Насидишься над уро­ками, над проверкой тетрадей — в глазах зеленеет. Пора спать. А так хотелось, бывало, засесть за «Сымона-музыку»! В голове сами по себе складывались строчки, просились на бумагу. Эх, если б можно было обойтись без этого репетиторства! Засел бы и писал, писал...

Так вертелся Кастусь, как белка в колесе, всю осень. Школа, частные уроки изо дня в день. Зато ехал на рождество домой в полном параде, поблескивая пуговицами, вез гостинцы сестрам и братьям, а матери — несколько чер­вонцев на хозяйство.

— Исхудал ты, сынок,— покачала головою мать.— Не­кому за тобой присмотреть. Женился бы уж, Костичек. Было бы тебе веселее и легче жить...

— Хорошо, мама. Летом приеду с женой,— в шутку пообещал Кастусь.

Он уже каялся, что не остался работать в Купятичах. В деревне было бы куда больше времени для занятий люби­мым делом. Полдня в школе, а там садись за стол и пиши себе. А здесь мотаешься от одного чиновника к другому, учишь их туповатых лодырей-сынков, а пользы от этого кот наплакал.

Из редакции «Нашай нівы» просили присылать новые стихи и рассказы. А откуда им взяться, если писать недо­суг? Надо сперва заработать на кусок хлеба...

Однажды весной 1913 года получил он газету, а в ней, в отделе «Почтовый ящик», напечатано:

«Тарасу Гуще. Много уже наших читателей соскучи­лось по вашим веселым рассказам и пишут к нам, расспра­шивая, как вы живы-здоровы. Отзовитесь».