К середине лета в камере произошло много перемен. Ста­рые острожники разъехались кто куда, на их место поступили новые. Студента Дурмашкииа еще весной увезли судить в Москву. Дождик как-то утром отпер камеру и выкрикнул:

— Терешка, с вещой!

Счастливый Матвей бросился прощаться. Расцеловался со всеми, а с Кастуся взял слово, что тот приедет погостить в Xожево:

— И я рад буду, и еще кто-то тебя там ждет...

Терешка имел в виду Лизу. Она недавно снова приезжала проведать Кастуся.

Спустя несколько дней Дождик загремел ключами у соседей:

— Костровицкий! Сматывай манатки!

Кастусь помог дядьке Карусю собрать инструменты и краски, отнес его сундучки-куферки к выходу.

— Ну, братка Якуб,— прослезился Каганец,— желаю скорей и тебе того же.

Еще раньше уехал Ёсель — на поселение в Сибирь, Вла­дика Салвесева и Якова Безмена перевели на нижний этаж. Из прежних знакомых в камере остались только Мордухович и Шпаковский. Людей поубавилось, в камере стало тише, и Кастусь весь август 1911 года целыми днями проси­живал над поэмой.

Писалось легко и споро. Образы, сцены далекого прош­лого оживали в памяти, обретали здесь, в тюремных сте­нах, новое освещение, невольно приукрашивались. Там, в прошлом, были свобода, беззаботность. Разве не счастье с ломтем пустого хлеба в пастушьей торбочке день-день­ской пропадать в лесу! Теперь казалось, что в Альбути была не жизнь, а земной рай.

Почему-то часто вспоминалось то лето, когда жили в землянке. Теплый вечер, горит-потрескивает костерок, буль­кает в чугунке картошка, а дядька Никодим рассказывает им, детям, сказки. Хорошо сохранились в памяти переезд из Ластка, походы в Липово, Антосевы клецки, грибная удача... Милые, дорогие воспоминания!

Ярко предстают не только памятные места, но и тогдаш­ние дядька Антось, отец и мать. Тяжкий крест выпал на их долю, но они никогда не падали духом. Терпению и трудолю­бию у них надо поучиться. Так разве ж они не заслужили доброго слова?

Жыццё іх, праўда, нецікава,

Пра іх нідзе не ходзіць слава,

Аб іх гісторый не складаюць,

Пра іх і песень не спяваюць...

Мае знаёмыя няўзрачны,

Нічым не слаўны і не значны,

Ўсё людзі простыя, малыя,

Хоць па-сваёму і ўдалыя.

Але ўдалымі іх не лічуць.

Жывуць, цярпліва долю смычуць

I крыж нясуць мужчыны ціха,

Дабра не бачачы з-за ліха.

Окрыляло Кастуся предчувствие близкой свободы. Остались считанные дни, а там, братцы, гульнем. Только бы удалось устроиться на учительскую работу. Днем занимался бы с учениками, а по вечерам писал «Новую зямлю». Если бы удалось к весне закончить поэму — взялся бы за другую. Планы у Кастуся ого какие! Вызрел, выношен замысел боль­шой вещи про Сымона-музыканта. Хотелось рассказать о своих нелегких исканиях, крутых жизненных путях. Скорее бы на волю, Кастусь еще покажет миру, на что он способен! О-го-го! Разве что опять схватят за руку или загонят в солдатскую казарму. Есть такая угроза...

25 августа 1911 года наконец снова подал голос после большого перерыва Сымон Самохвал. Письмо было невесе­лое. Через день Кастусь сел писать ему ответ, как мог уте­шал друга: «Пасовать перед жизнью нельзя. Ты же нахо­дишься на свободе, у тебя есть возможность отстоять свое право на счастье и долю. Я еще в тюрьме, но мыслями давно на свободе...»

— Когда сам сапожник ходит в рваных сапогах, это еще полбеды,— сказал в тот день Мордухович, собираясь после обеда в мастерскую.— Но если у соседа разваливаются башмаки, то это уже совсем худо.

Кастусь обул новые ботинки, купленные в день суда, и ходил в них, пока Мордухович чинил старые — ставил подметки. А через несколько дней заглянул под нары — нет новых ботинок, открыл чемодан — и там нет. Что за ока­зия?

— Хлопцы, кто собрался на свидание в моих ботин­ках? — спросил Кастусь.

— Приелись твоим штиблетам тюремные харчи,— по­шутил Шпаковский.— Драпанули они на волю, не дождав­шись хозяина...

Шутки шутками, а где же ботинки? Принялись искать пропажу всей камерой. Перерыли углы и закоулки, пере­трясли все сундучки и котомки — тщетно. Кликнули в «те­лефон» Ивана — он верховодил в камере уголовников. С «политическими» Иван жил в ладу, а Кастусь даже как-то писал по его просьбе письмо. Несколько минут в соседней камере стоял неимоверный гам: Иван вел допрос своей «парафии». Потом позвал Кастуся:

— Что ж ты, хлопче, раньше не огляделся? Свинья этот Свинкин! Его работа... Я ему, собаке, голову отвернул бы. Он только вчера вышел на волю. Теперь ищи ветра в поле...

Кастусь по новым ботинкам не очень-то горевал. Черт с ними! Не такое пропадало. Три года вот пошли прахом. Да ладно: скоро на волю. Оставшиеся денечки по пальцам мож­но счесть. Даже не верится...

11 сентября Кастусь проснулся по обыкновению рано, посмотрел на календарь. Оставалось четыре ночи, а там... Он радостно улыбнулся. В это время кто-то загремел замком, дверь отворилась, и Дождик нежданно про­кричал:

— Мицкевич! С вещой!

Кастусь давно ждал этой команды, но не думал, что услышит ее раньше срока. Он скатился с нар и в одном исподнем пустился вприсядку...

На воле

Если верно, что каждый из нас кузнец своего счастья, то Кастусь Мицкевич, видно, был плохим кузнецом. А может, ему просто не везло...,

Очутившись за тюремными воротами, Кастусь с Вла­диком Салвесевым в тот же день пошли на поклон к Райскому.

Пока оба Мицкевича сидели в остроге, их приятель и коллега Александр Райский вышел в люди. Тот самый секретарь учительского съезда, за участие в котором Кастусь с Владиком угодили на казенные харчи, был теперь помощником начальника канцелярии самого Эрдели — мин­ского губернатора. Вот что значит быть любимчиком судьбы и жениться по расчету!

Как ни противились друзья, губернский чин затащил их в ресторанчик, предложил по червонцу на дорогу. Недав­ние острожники денег не взяли. Им нужно было другое: справка о благонадежности. Без этой бумажки дирекция народных училищ назначения не даст. А другую работу где ты найдешь? Загвоздка была в том, что справку должен подписать губернатор. Попробуй к нему подступиться и до­казать, что ты стал благонадежным! Поэтому все надежды были на Райского. Как-никак отирается возле высок начальства да и поручиться может за злосчастий «огарков».

Справка требовалась для того, чтобы получить учительскую должность. Но была еще одна причина, вынуждавшая настойчиво добиваться губернаторской подписи. Ста­нешь учителем — не забреют в солдаты. После тюрьмы уго­дить в солдатскую казарму под власть фельдфебеля — перспектива не из приятных.

Все в тот же день Владик выехал в Миколаевщину, а Кастусь поздно вечером сел на виленский поезд. Вез в редакцию «Нашай нівы» три тетрадки стихов и начало «Новай зямлі». Была надежда, пока будет решаться дело в канцелярии губернатора, временно устроиться на работу. Если не в редакции, то вообще где-нибудь в Вильно.

Моросил холодный осенний дождь, когда в шестом часу утра поезд остановился у виленского вокзала. Кастусь поднял воротник и через туннель вышел на перрон. Часа полтора ждал, пока рассветет и немного утихнет дождь.

Первым делом заглянул на Завальную. В редакции «Нашай нівы» сидел один секретарь. У него Кастусь узнал, что очередной номер газеты будет сдвоенным и выйдет толь­ко 22 сентября, поэтому редактор уехал в Радошковичи. Когда вернется — неизвестно...

Пришлось зайти к Зотовым. Там выпил стакан чаю и подался в Ландварово — дачное место под Вильно, где жил знакомый учитель Иван Косяк.

Через день с Иваном попали в Вильно на учитель­скую вечеринку. Кастусь в поношенном костюмчике и в бо­тинках с заплатами чувствовал себя неловко в компании молодых расфранченных людей. Душою вечеринки была красивая девушка, молодая белорусская поэтесса Констан­ция Буйло. Когда она спросила, отчего он грустит и смотрит холодно, Кастусь ответил экспромтом:

Мой зрок, як лёд халодны,

Гарыць тады ён толькі,

Калі накормлены галодны

I гояцца людзкія болькі...

Все виленские знакомые расхваливали его стихи, сочув­ствовали, но никто не мог или не хотел помочь с устрой­ством на работу. Пришлось ни с чем ехать в деревню.

Радостно и сердечно встретили его в хате над Неманом. Всего тут было вдосталь: смеха, слез, поцелуев. Кастуся с ходу усадили за стол, дядька принес бутылку, давно дожидавшуюся гостя. Девчата поставили маринованных боровичков, малосольных огурчиков, положили ветчины. Когда Кастусь отведал и того, и другою, и третьего, дядька Антось вылез из-за стола и повел племянника осматривать усадьбу.

— Во, видал, какие у нас хоромы! — не без гордости показывал дядька. — Здесь мы живем, а в той половине Владик с Любой... Знал бы твой батька, как мы тут хозяйничаем, ему бы легче лежалось...

Через день-другой Кастусь пошел в лес, выкопал несколько стройных липок и березок, пару груш-дичек и посадил их во дворе. Пускай растут! Веселее будет выгдядеть весь этот уголок, когда зазеленеют деревца.

Потом сходил по грибы в неблизкий Пяласенский лес. Не сиделось без работы. Первым делом написал письмо Русецкому в Пинск, потом Гордзялковскому в Поповку. Пинский инспектор ответил без промедления: взял бы весь­ма охотно, но без согласия губернатора не может этого сде­лать. Гордзялковский тоже боялся, что воспротивятся вла­сти. Ответы благожелательные, да что толку. Вот тут и живи!

Под лежачий камень вода не течет. Кастусь поехал в Минск: надо попытаться попасть к губернатору. Глядишь, и повезет. Но Эрдели был на отдыхе где-то на водах. Про­шение пришлось оставить у Райского...

На душе смутно. Хоть в Неман головой. Что делать, куда податься? Время от времени брался писать «Сымона-музыку». Но таких наполненных дней было мало. Чаще находила беспросветная тоска. Лезли в голову разные неле­пые мысли. Было страшно: выдержат ли нервы?..

Вот в такую минуту угнетенности и отчаянья вдруг приходит нежданное письмо из Лунинца. Викентий Филиппо́вич, с которым Кастусь сидел когда-то в семинарии на одной парте, звал в гости. И не просто в гости, а предлагал уче­ников. Дети железнодорожников собирались поступать в Пинское реальное училище, и им требовался репетитор. Плата не ахти, но рублей тридцать набежит...

Однако в Лунинце, на небольшенькой тихой станции среди полесских лесов и болот, он надолго не задержался.

В начале января 1912 года Райский сообщил, что губернатор на его прошении начертал резолюцию: «Отказать». И это бы eще полбеды, но спустя какой-то месяц повестка уездною воинского начальника нашла его и в Лунинце... Куда деваться? Что делать?

Осенью исполнится тридцать, а он по-настоящему, счи­тай, и не жил. Пойти и солдаты значит вычеркнуть еще года три. «Нет!» — решил Кастусь. Бросил репетиторство, собрал листки с поэмой «Сымон-музыка» и рассказами «Неманаў дар» и «Недастунны», заехал домой сказать: он попытается отсидеться в Беларучах, у Яськи Базылёва. Письма пусть пишут на Острошицкий Городок и адресуют Яське. По пути к земляку заглянул в губернскую кан­целярию.

— Пиши новое прошение, посоветовал Райский.— Может, это счастливее будет...

Апрель прошел спокойно, а в мае опять зовет воинский начальник. Собрал Кастусь манатки и — к тому же Рай­скому. Тот загадочно улыбнулся, пошел с какими-то бума­гами на доклад к губернатору. Долго его не было, потом приходит, раскрывает папку и кладет перед Кастусем справку:

— Можешь ехать к Русецкому!

Кастусь схватил долгожданную бумагу и сразу же поспе­шил в Пинск. Григорий Антонович встретил его как давнего и доброго знакомого.

— Место найдем в Пинске,— сказал Русецкий.— Только надо обождать до осени... Слыхал о ваших литера­турных успехах. Поздравляю и желаю удачи!

— До осени ждать не могу,— показал Кастусь повест­ку.— Согласен на любое место.

Инспектор вызвал делопроизводителя Федюка:

— Где у нас есть вакансии, чтобы назначить Миц­кевича?

— В Лопатине, в Березцах...

— Смотри, что поближе.

— В Купятичах.

Кастусь дал согласие на Купятичи. До уездного центра рукой подать — всего каких-нибудь десять верст, да и школьное здание там неплохое. Когда-то в Купятичском народном училище работала Гонцова, Кастусь бывал у нее в гостях, брал нелегальную литературу. Интересно, где сей­час Ольга?

Занятия в народных училищах уже кончились, были каникулы, но Кастусь переночевал на новом месте, еще раз осмотрел школу. Назавтра приходит в Пинск, встречает Федюка, а тот и говорит:

— Хорошо, что увидел тебя. Русецкий хочет с тобой поговорить.

Инспектор предложил место в третьем Пинском приходском двухклассном училище. Жалование двадцать восемь рублей в месяц плюс одиннадцать квартирных. Кастусь подумал и согласился. Вот как оно бывает в жизни: вчера ты никто, а сегодня — преподаватель городского училища! Теперь можно было ехать к воинскому начальнику и со спокойной душой отдыхать все лето, чтобы первого сентября выйти на работу.

Встреча

Летним вечером с минского поезда на станции Столбцы сошел среднего роста светловолосый мужчина лет тридцати. Голубоглазый, с небольшими усиками, одет он был скромно, но вполне прилично и со вкусом: серенький костюм в поло­ску, белая рубашка, новые черные ботинки. В одной руке он держал небольшой саквояж, в другой — светлую накидку и соломенную шляпу.

Пассажира никто не встречал. Он несколько раз нето­ропливо прошелся взад-вперед по перрону, поглядывая на дорогу, где стояли несколько подвод. Одна за другой они разъехались. Пассажир в раздумье поставил на скамейку саквояж, положил накидку и шляпу, достал из кармана часы. На его красивом лице с мягкими, слегка насмешливы­ми глазами появилась озабоченность. Он еще раз взглянул на дорогу, потом на солнце, садившееся за лес, вытер пла­точком лоб, пригладил волосы и привычным движением подкрутил рыжеватые усики.

Поезд покатил в сторону Замирья. На перроне стало тихо и безлюдно. Пассажир закурил папироску.

Теплый августовский день отходил на покой. Розовые от­блески позолотили верхушки деревьев. Из-за бревенчатой пристройки, что словно подпирала каменное здание станции» вышел человек в форменной тужурке, с фонарями в руках.